Кабриоль

      Гримёрный столик больно бьёт под бёдра, и Джордж прикусывает губу, чтобы не вскрикнуть, — и запрокидывает голову, позволяя целовать длинную шею. Сир Ферстаппен — просто Ма-а-а-акс — подхватывает его под колени, толкает глубже по столешнице, упирая спиной в большое прохладное зеркало и сшибая на пол предметы одежды, косметику кордебалета, перья и кисти. Джордж молча следит за тем, как повисает в воздухе облако пудры из разбившейся баночки, оседает на ковёр бежевым пятном.              Макс цепляет его за подбородок, заставляя смотреть на себя. Подвисает, явно рассматривая тёмные длинные ресницы, подведённые тушью, бледную кожу под сценическим гримом, яркие пятна румян. Джордж принимает самое томное выражение, надувая губы и отводя взгляд. И так тесные бриджи на нём грозят треснуть по швам, но приходится играть в недотрогу.              — Хорош, — будто племенной кобыле выносит вердикт Макс. Славно, что он не умеет читать мысли, не слышит, как громко смеётся внутри себя Джордж. И кто ещё кого оценил и заарканил?              Это он который вечер анализировал зрителей, приходящих посмотреть на приехавшую в Амстердам с гастролями лучшую труппу Лондонского театра оперы и балета. Оценивал, кто из аристократов, чиновников и — какой сюрприз — членов королевской семьи принесёт большую пользу.              Нидерландский принц Максимилиан Ферстаппен думал, что оказал большую честь пусть и талантливому, но прозябающему на Британских островах премьеру Джорджу Расселлу, обратив на него внимание. Но — вот смех-то — сам оказался жертвой большой схемы.              Макс сжимает колени, до предела разводя ему ноги в стороны и отвлекая от мыслей. Не говорили ему учителя, эх, не говорили, что больше всего растяжка пригодится, чтобы раздвигать ноги перед особами королевской крови.              Джордж хмурится и ёрзает: зеркало неприятно давит в спину, а в сценическом костюме жарко и колко. Макс, к счастью, понятлив, — он с пылом принимается расстёгивать пуговицы на камзоле Джорджа, потом льнёт к его груди, цепляет зубами сосок и сдавленно охает, когда впутавшаяся в волосы рука жмёт ближе, не позволяя отвернуться. Джордж давит его голову ниже, к паху, к резинке бриджей, до боли врезающейся в тело.              Макс снизу вверх смотрит глуповато наивными глазами, смотрит с восхищением, от которого внутри всё переворачивается. Джордж позволяет приподнять себя, чтобы стащить бриджи и бандаж, заменяющий белье, потом выпутывается из рукавов камзола, пока отошедший на пару шагов Макс тяжело дышит, смотрит на него, не мигая, и расстёгивает штаны.              Джорджу не привыкать быть голым рядом с почти одетыми людьми. Он гордится своим совершенным телом, знает, какой эффект производит. Каждая мышца — произведение искусства, доведённое до совершенства годами упорной работы. Он сползает ближе к краю столика, откидывается назад на руках и чуть прогибает спину. Освобождённая от лака чёлка падает на глаза.              Макс присвистывает. В полутьме этой гримёрной, её сладко пахнущем духами и косметикой воздухе он всего лишь мужчина, ведомый инстинктом спаривания. Джордж поймал его на этом — на первом показе всё время смотрел, привлекал внимание, призывно выгибался будто бы только для него, а потом игнорировал, смотрел мимо, улыбался другим. Принц захотел им обладать. Простая, умело разыгранная партия.              Партия, которая обеспечит ему карьеру в Европе. Ну, и приятное расслабление, конечно.              Джордж зовёт его одними глазами, медленным морганием прищуренных век. Его истерзанное тренировками и выступлениями тело работает лучше голоса сирены. Макс, потеряв рассудок, бредёт навстречу.              Он прочерчивает пальцами широкие плечи, узкую талию, сильные бёдра — и шрамы на них. Джордж никогда никому не скажет, что эти раны оставил себе сам; в истерическом исступлении он пытался срезать плоть, когда преподаватель говорил, что он слишком много весит для балета.              Макс теперь без чужой руки опускается ниже, утыкается лицом в бледную безволосую кожу внизу живота. Его язык кружит хаотично, бессистемно. Джордж сжимает кулаки и снова кусает губы. Он ненавидит долгие прелюдии. Он хочет спрыгнуть со столика, стянуть с Макса брюки и сделать всё самому.              Он знает, что нужное первое впечатление так не произвести. Потом всё будет: после следующего выступления они уедут вместе, и Джордж свяжет принцу руки, и сделает всё, что захочет.              Он терпит, сильнее раскрывая колени. Думает о том, как тошно, должно быть, пахнет от него тяжёлой смесью пота, запахов сцены и парфюма. Но Макс будет хотеть его, даже вываляйся в грязи.              Стонет громче, чем нужно, чем хочет. Дверь не заперта, но никто не посмеет зайти, хотя это гримёрная кордебалета, а не личная Джорджа. Он извинится потом.              Жар рта Макса действует на нервы удивительно приятно, почти успокаивает. Джордж смотрит, как он старательно втягивает щёки, напрягает челюсть, поднимает голову туда-сюда. И прикрывает глаза, когда чужие пальцы дёргают за волосы, ускоряя темп.              Ему душно, кожа неприятно липкая, но Макса хочется до звёзд в глазах. Джордж плывет где-то между «так нужно для будущего» и «мне действительно нравится». Вопросы морали он оставил без ответов ещё до десяти лет, когда изрезал ножницами трико своего главного соперника, не позволив тому выйти на паркет.              И он знает, что у Макса есть то ли невеста, то ли жена: кольцо блестит на его руке, до синяков вцепившейся в бедро. Конкуренции с Джорджем она не выдержит, он просто знает, что затмит всех прошлых и будущих партнёров.              Макс давится, начинает кашлять, отстраняется, утирая рот от скопившейся слюны. Джордж мгновение безразлично смотрит на его опухшие ярко-красные губы, а потом наклоняется вперёд, обозначая намерение. Макс сглатывает и затихает; какое-то время они просто смотрят друг на друга, словно пытаясь сладить с тем грехом, что держал в своей власти последнюю четверть часа. Пытаясь понять, стоит ли продолжать.              Джордж опускает руку и касается себя там, где только что был чужой язык, и чужие губы, и томительная чужая теснота рта. Взгляд Макса следит за его пальцами неотрывно, кадык ходит вверх-вниз. Он делает шажок обратно. Грузный, совершенно неизящный шаг. Не так, как Джордж скользил к нему со сцены, как обвивался вокруг змеем-искусителем. В принце нет грации. От этой абсолютно мужской грубости, резкости у многих балерин темнеет в глазах: сплетнями гримёрные полнятся.              Макс накрывает его руку своей. Джордж кусает губу, чтобы не показать, что это именно то, что нужно. Скрещивает ноги за его спиной, чтобы больше не смел отстраняться. Подумаешь, слишком быстрый темп задал.              — Давай, не могу уже, — шепчет он, утыкаясь носом куда-то в скулу. Макс поворачивает голову: губы встречаются с губами. На миг Джордж забывает все языки мира. Он не планировал целоваться, но его, похоже, забыли спросить. Он кусается, жмётся сильнее и всё пытается увернуться, прекрасно осознавая, что строптивость заводит только сильнее. В конце концов Макс вдавливает пальцы ему в щёки, держит крепко и самозабвенно вылизывает рот Джорджа, пока тот давится воздухом и ругательствами.              Руки он просовывает под чужую рубашку, с силой проходится ногтями по бокам, оставляя красные полосы, с силой вжимает в кожу. Дёргает за уже расстёгнутый ремень, не касаясь белья. В ушах звенит, и кружится голова от голода и похоти.              Макс рывком сдёргивает Джорджа со стола, разворачивает и толкает обратно, заставляя упереться руками. Оставшаяся косметика жалобно звенит сталкиваясь.              Наконец-то. Начинало казаться, что эта бессмысленная возня продлится часы. А хотелось ещё выйти к поклонникам, принять цветы, искупаться в обожании.              Джордж чуть склоняется, но, видимо, недостаточно — Макс давит на лопатки, заставляя улечься грудью на гримёрный столик. Мучительно медленно изучает пальцами его лопатки, кое-где проступающий рельеф рёбер, синяки и родинки. Джордж ведёт тазом, пытаясь потереться хоть обо что-нибудь, но его жёстко удерживают за бедро.              — Ма-а-а-акс, — он стонет, зная, что эта мольба в голосе и расхристанный, порочный вид прекрасно работают на впечатлительного и неискушенного принца. Тот чертыхается и тут же приникает сзади. Грубая пряжка ремня упирается в нежную заднюю часть бедра. За тканью белья чувствуется жар возбуждения.              Он представлял этот миг, едва приметив Макса среди зрителей. Знал, что в первый раз в любом случае придётся проявиться покорность, подставиться, позволить заявить на себя права. Но хотелось бы это осуществить, конечно, на мягкой кровати, со средствами предохранения и чем-то, что облегчит дальнейшее действо. Жизнь, как всегда, была жестока: впервые его возьмут в тёмной душной гримерной, нагнув, как кобель течную суку, на сухую.              Разумеется, он готовился. Знал, что и лишнего шагу не дадут ступить. Не ел, едва не доведя себя до голодного обморока на сцене, прочищал кишечник, растягивался не только для постановки. Унизительная сторона жизни премьера балета. Всё ради пятиминутного удовлетворения принца. Всё ради блистательной, беспечной жизни.              Макс плюёт на ладонь, и Джорджа едва не скручивает от мысли, как это должно выглядеть. Слава богу, он может лишь смотреть на разбросанные по столу баночки с кремами и гримом и часть кирпичной стены, задрапированной занавеской. Вид у Макса явно привлекательнее: на идеальное тело, призывно изогнутое, длинные ноги, которые каждый мужчина в театре — даже глубоко женатый — мечтает закинуть себе на плечи. Если бы за каждое непристойное предложение платили, давно бы жил безбедно.              Но эта ставка должна сыграть. Он давится воздухом на вдохе и утыкается лбом в сложенные руки, когда чувствует чужие пальцы внутри себя: сначала один, потом — почти сразу — два. От слюны всё ощущается не так уж плохо, если забыть о том, насколько это мерзко и негигиенично. Макс наваливается сверху, целует в лопатку, потом кусает и снова целует. Джорджу хочется взвыть: ему не нужны нежности, ему хочется быстро и жёстко, контролировать всё самому, а ещё крепкого кофе.              — Пожалуйста, — сквозь стиснутые зубы цедит он, зная, что эта просьба подействует немедленно. Макс вздрагивает, утыкаясь лбом ему меж лопаток.              — Прости, Schat, знаю, что ты и так устал за сегодня.              Вот и милости. От ликования Джордж издаёт мягкий звук, сходный с мурлыканьем. Ещё немного — заставить принца кончить на нём, — и он будет полностью покорён.              Макс всё медлит, гладит бёдра, мягко пару раз ведёт кольцом пальцев по члену Джорджа, от чего тот едва не начинает позорно скулить. Ему нельзя поддаваться, таять под лаской. Ему такое не нравится. Он шире разводит ноги, прогибается: мол, бери меня, да побыстрее. Щёки горят от злости, унижения и желания, по шее стекает пот. Таким выставленным напоказ он не чувствовал себя даже когда выступал перед безразличной, мечтающей лишь об обеде комиссией театра. Там он хотя бы не выворачивал наизнанку свою суть, не отдавался в чужие руки безвозмездно.              Макс отпускает его, отходит, чтобы, наконец, разобраться с мешающими брюками и бельём; Джордж изворачивается, чтобы посмотреть. Увиденное вполне проходит по запросам. Ему хочется, всё же, чувствовать. Но и быть порванным не входит в планы. Он знает одну девочку из кордебалета, которой пришлось сняться с роли, потому что незадачливый ухажёр не позаботился о должной прелюдии.              Джордж снова утыкается в сцепленные в замок руки, пытаясь выровнять дыхание. У него так сильно поджимаются мышцы живота, чуть ли не до боли. Можно ли надеяться, что после соития Макс повезёт его в ресторан? Он ведь джентльмен, вроде как.              Быть нижним Джордж любит едва ли больше, чем быть на вторых ролях. То есть, на дух не переносит. Он слишком печётся о своём здоровье, состоянии мышц. Любая серьёзная травма потребует времени на восстановление и в конце концов вышвырнет его если не из театра, то с роли солиста точно. Так что… он просто старается расслабиться и ждёт. Макс медленно ведёт пальцами по изгибу бедра, талии, останавливается на плече. Джордж не смотрит на него, зажмурившись.              — Прошу тебя, — снова цедит он. — Пожалуйста.              Макс вплетает руку в спутавшиеся кудри, заставляет повернуть голову. А потом, наклонившись, целует. Его язык сразу скользит внутрь, зубы сталкиваются с зубами. Джордж, распятый на столе, неудобно вывернувший шею, сдавленно мычит. Макс отступает, стирает слюну с губ, а потом — не позволяя опомниться, — надавливает на челюсть, снова открывает ему рот, толкает пальцы. Джордж давится; кашель застревает в горле. Смотря из-под опущенных ресниц, с которых размазалась тушь, он языком обводит пальцы в своём рту, смачивает их слюной. Ритмично несколько раз надавливает на перепонку, имитируя минет. Макс, кажется, забывает дышать.              Он отступает, позволяя Джорджу задышать ртом. Он судорожно хватает воздух, восстанавливаясь, а потом снова чуть не давится вскриком. Макс, видимо, тоже устав ждать, наконец кроёт его, жестко удерживая за бёдра, не позволяя сбежать. От тянущей боли Джорджа едва не трясёт; он стискивает пальцы и сжимает губы. Пот крупными каплями стекает с висков и шеи, собирается в ложбинках на спине. Макс целует в поясницу, успокаивающе гладит по бёдрам, пытается стимулировать опавший член, но Джордж только мотает головой.              — Давай, быстрее, — не удержавшись, командует он. Нужно просто перетерпеть.              Макс послушный. От каждого его движения становится легче, хотя и хочется выть на ноте выше, чем берут оперные певицы. Джордж проезжается лбом по столешнице, пытается ухватиться руками за край столика, зафиксироваться, но безуспешно. Низ живота и бёдра болят от неудобного угла, от резких движений. И всё же — это лучше банальных нежностей в мягкой постели. Макс в конец отпускает себя: теперь он мало похож на принца крови, становясь обычным мужчиной, подверженным похоти. И им так легко управлять. Джордж стонет, и получает ответный стон в ответ. Бросает быстрый взгляд назад и натыкается на полные обожания глаза.              Столик бьётся об стену, одна из ножек трещит, явно не рассчитанная на вес двух взрослых мужчин в активном интимном акте. Джордж думает о том, как будет смешно, если она подломится и они упадут. Тогда можно будет продолжить на полу, сесть сверху и перехватить инициативу. Но пока не время: Макс должен чувствовать себя главным.              Стараясь отвлечься от того, как до искр в глазах врезается край стола в живот от быстрых фрикций, Джордж думает о том, как свело ногу у него сегодня в кабриоли. Завтра этому нужно будет уделить особое внимание. Он слишком долго работал над высотой и точностью прыжков, чтобы сдаваться из-за неуместных судорог. Впрочем, никто не заметил; он всегда отрабатывал до конца.              Макс то замедляется, то пытается вернуться к быстрому темпу. По тому, как сжимаются его пальцы на талии, Джордж делает вывод, что он близок к оргазму. Он показательно стонет, выгибается и сам ведёт бёдрами, чтобы углубить угол проникновения. Ему то одуряюще хорошо, то снова больно, и эта смесь ощущений вкупе с пожирающим голодом сводит с ума.              К счастью, Макс не видит его лица. Джордж хмурит брови и закрывает глаза. Ещё, и ещё, и ещё. Это длится бесконечность. Ему душно и муторно, ноги горят огнём. И в то же время почему-то истомно хорошо.              Наконец Макс делает последний толчок, замирает глубоко внутри и придавливает Джорджа сверху своим телом, дышит тяжело и беспорядочно целует в лопатки. Джордж вздыхает, чувствуя, как мокро в уголках глаз.              Они разлепляются спустя долгие минуты. Повисает тишина, за которой слышно далекие неразборчивые голоса где-то в коридорах театра. Будто никто и не заметил их исчезновения.              — А ты? — Макс опускает взгляд вниз.              — В следующий раз, — отмахивается Джордж, на негнущихся ногах делая шаг от многострадального столика. Колени саднят, а от стекающей жидкости между бёдер становится липко. По тому беспорядку, что они устроили, кордебалету сразу всё станет понятно. Впрочем, плевать. Несмотря ни на что, внутри он чувствует удовлетворение.              Будто потерявший часть своей самоуверенности Макс подтягивает штаны, застёгивает ремень, потом со странным смущением — глупо смущаться нагого мужчины, которого ты только что отымел — оглядывает Джорджа. Совершенное тело, которое он запятнал.              А после… быстро шагает вперёд, обхватывает лицо ладонями и целует. Не так, как раньше. Уверенно, нежно — так, что коленки подкашиваются. Джордж цепляется за его плечи и отвечает.              — Хочешь поужинать со мной? — шепчет Макс, гладя худые скулы.              — Хочу, — и в этом кратком ответе Джордж обезоруживающе честен. Он должен радоваться, что всё идёт по плану, но глупое сердце отчего-то трепещет и бьётся.              — Тогда одевайся.              Они оба смеются, потому что сценический костюм не годится для выхода в свет, а личные вещи в другой гримёрной. В конце концов Джордж, вытеревшись мокрым полотенцем и не испытывая и толики вины, заимствует вещи кого-то из младших артистов.              А после они, никем не замеченные, ускользают из театра в вечернюю тьму.