Как вернуть вдохновение

      Общая студия в их апартаментах занимала почти половину первого этажа. Воздух там всегда был густым и насыщенным, словно старое, хорошо выдержанное французское виноградное вино. Этот запах появился там в следствии смешения тысячи ароматов и нерегулярного проветривания помещения двумя очень творческими людьми. Терпкий запах льняного масла и скипидара от мольберта Натаниэля, и кофе со стола Марка разбавленный его же сладким парфюмом.       День клонился ближе к вечеру. Солнце, уже опустившееся низко над крышами Парижа, заливало комнату мягким медовым светом. Он пробивался сквозь полупрозрачные шелковые занавески карамельного оттенка рассыпаясь по деревянным полам длинными полосами. В этих световых реках танцевали маленькие пылинки, словно крошечные, невидимые актеры балета на величественной сцене. Тишину нарушал лишь монотонный, едва слышный скрип стилуса по планшету да тихое, фрустрированное сопение, доносившееся с другого конца комнаты.       Марк сидел, сутулясь, за своим огромным рабочим столом. Его синие, обычно живые и подвижные, локоны волос теперь безвольно обрамляли лицо. Словно увядшие лепестки засохшего цветка. Он уставился в экран ноутбука, на котором был открыт текстовый документ со сценарием их нового комикса. Действия были расписаны. Главные действующие лица, антагонисты, даже коротенькая линия повествования, по которой должен будет идти сюжет, были почти готовы. Но оставалось самое главное – подобрать правильные слова для написания главы. Однако тут и возникала самая большая проблема.. Его поэзия, которая до этого шла, как по маслу, вдруг уперлась в невидимую, глухую стену творческого выгорания, ровно на середине.       Марк тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла, пальцем нажав кнопку на клавиатуре, стирая неудачную линию диалога, которую он уже десятый раз пытался сформулировать. Плечи безвольно опустились. Он устало потер глаза основаниями ладоней. Он был не просто писателем или сценаристом, он был создателем целого мира! А сейчас его мир лишился фундамента.       На противоположном конце комнаты, у окна, где свет был самым ярким, устроился Натаниэль. Его поле было окружено тюбиками с краской, и кистями разного диаметра. На палитре, сделанной из старой деревянной доски, застывала мрачная, неряшливая масса цвета болотной тины. Это была его третья попытка добиться нужного оттенка. Того самого, который он видел во сне: цвет закатного неба над морем, когда оно еще не стало ни фиолетовым, ни оранжевым, а было на грани, словно чистейший, почти болезненный кобальт с едва заметной примесью розового у горизонта. Краска, которая должна была передать не просто цвет, а чувство, эмоцию, надежду, тоску и предвкушение чего-то необъяснимого, но прекрасного.       Он схватил очередной тюбик и выдавил щедрую каплю рядом с болотной массой. Тонкой кистью он начал смешивать два цвета, но результат снова получился неправильным. Он был слишком грязным. — Черт! — выругался Курцберг.       Слово прозвучало в комнате гораздо громче, чем он намеревался. От накатывающей злости он швырнул кисть на стол. Послышался тихий стук, за которым последовали маленькие брызги синей краски прямо на стопке эскизов. Парень вскинул голову откидывая прядь огненно-рыжих волос со лба. Его взгляд начал блуждать по комнате, пока не остановился на парне напротив.       Марк уже смотрел на него. В его зеленых глазах не было удивления, лишь тихое, понимающее отражение собственного отчаяния. Они сидели в разных концах комнаты, погруженные в свои творческие ады, но между ними, сквозь золотые реки света и пыль, протянулась невидимая нить общего провала.       Натаниэль встал, переступив через пустую банку из-под газировки. Он тихо подошел к столу Марка. Курцберг остановился позади парня, аккуратно положив руки ему на плечи. Его тонкие пальцы медленно очертили линию плеч заставляя Марка блаженно прикрыть глаза на мгновение. — Чего завис, птенчик? — его голос был низким и мягким, а рыжие волосы качнулись и щекотливо коснулись щеки Марка. Ансьель лишь кивнул, не отрывая взгляда от экрана. —Я не знаю, что им говорить. Они стоят на крыше, смотрят на город, и.. и всё. Любые слова, которые я подбираю, кажутся фальшивыми? Как будто не они это говорят, а я. Сюжет дошел до точки, где он должен сам себя вести, а он просто стоит и дышит мне в лицо.       Натаниэль чуть сильнее сжал его плечи сдержав короткий смешок. Он тащился когда Марк подбирал такие забавные метафоры или уникальные синонимы, о существовании которых знали только он и словарь. Его большой палец под шумок пробрался к ключицам и аккуратно очертил их. — А я не могу найти цвет. — Он устало кивнул в сторону своего мольберта. —В голове у меня он есть, я его чувствую. Но когда я пытаюсь его вытащить и воплотить в реальность, он превращается в.. — Натаниэль указал подбородком на палитру. —В грязь. Моя вдохновенная муза, кажется, упала в болото и там же утонула.       Марк медленно повернул голову, а его щека коснулась руки Натаниэля. Он посмотрел на него снизу вверх. Его взгляд остановился на веснушках, которые рассыпались по его носу и скулам, словно звездное небо. На синих глазах, которые сейчас казалось бездонными толщами воды. Он видел в них ту же растерянность, что и в своей собственной душе. — Мы оба повязли с головой в этом эмоциональном истощении, — слова были горькими, но правдивыми. — Похоже, наш творческий корабль сел на мель. — Натаниэль улыбнулся, но улыбка получилась кривой и безрадостной —И оба капитана потеряли карту.       Натаниэль неожиданно цокнул и легонько хлопнув парня по плечам, быстро отошел к столу и схватил свой телефон. Рыжик опустился на пол прямо рядом с креслом Марка. Экран вспыхнул холодным, синим светом. — Так, не будем сидеть и страдать. С этим надо что-то делать. Люди обычно, что делают в таких случаях? Правильно, гуглят. — И что ты собираешься искать? "Как починить сломавшуюся музу"? — тихо хмыкнул Марк. Натаниэль рассмеялся и голос его был глухим, но теплым. —Отличная идея! Но давай начнем с чего-то более приземленного.       Он напечатал в поисковой строке: «что делать при творческом кризисе у художников». Потом бросил взгляд на рядом стоящего Марка и немного подредактировал запрос на: «что делать при творческом кризисе у художников и писателей». Результаты вывалились на них целым списком. Гугл предлагал статьи в блогах, интервью с известными иллюстраторами, видео на Ютуб, сайты от каких-то неизвестных "знатоков". Натаниэль быстро прокручивал страницу, останавливаясь на самых многообещающих заголовках. — Глянь, — наконец раздался его голос после длительного молчания. —"Десять способов вернуть вдохновение". "Пункт первый: сменить обстановку. Пойти на прогулку, посмотреть на мир свежим взглядом." Марк пожал плечами. —Мы гуляем каждый день. Прогулка по тому же парку вряд ли что-то изменит. — Не просто гулять, — уточнил Натаниэль, читая дальше. —"Следует искать новые цвета или необычные текстуры. Можете сфотографировать ржавчину на водосточной трубе, узор трещин на асфальте, оттенок мха на старой стене". Понимаешь? Не просто идти из точки А в точку Б, а сосредотачиваться на деталях.       Марк заинтересованно наклонил голову признавая, что на ржавчину они с Нэйтом никогда не обращали внимания, а значит, это точно будет что-то новое. — "Пункт второй: сменить инструмент. Если вы рисуете в диджитале, то попробуйте порисовать на холсте. Или наоборот. Если вам не хочется переходить в другой формат, то попробуйте просто сменить краски. Если пишете маслом, попробуйте акварель. — Натаниэль продолжал зачитывать. —"Пункт третий: ограничение. Дайте себе одну минуту, чтобы нарисовать что-то. Или нарисуйте картину, используя только три цвета." "Пункт четвертый: описание. Возьми самый обычный предмет - чашку, ручку или камень - и опишите его так, будто это самый редкий артефакт в мире.       Ансьель внимательно слушал советы, и его лицо медленно менялось. Суровая линия рта смягчилась, а в глазах появился интерес. Идеи казались простыми, даже детскими, но в них была логика. Они ломали привычный шаблон, заставляя мозг работать иначе. — А что для писателей? — спросил он, наклоняясь еще ближе и уже с явным интересом заглядывая в телефон парня.       Натаниэль кивнул и быстро вышел из сайта для художников и нажал на следующую ссылку: «как преодолеть творческий ступор писателю комиксов». — О, вот тут интересно, — задорно хмыкнул рыжик начав читать, —"Прочитайте работу автора, который вам не нравится или которого вы считаете недостаточно интересным," "Напишите сцену с точки зрения второстепенного персонажа," "Создайте ментальную карту - просто набросайте идей, а затем бездумно свяжите их случайными линиями и попробуйте на основе этого придумать сюжет." А, вот еще: "Послушайте музыку, которую никогда не слушал, и запиши образы, которые она вызывает".       На какое-то время в комнате повисла тишина. Оба парня застыли глядя на светящийся экран, полный советов и рекомендаций по устранению их небольшой проблемы. — Ну что, Маркуша? — наконец произнес Натаниэль выключив смартфон. —Будем пробовать? Давай по очереди, начнем с.. прогулки. Идем охотиться за цветами и текстурами. Марк посмотрел на него, и впервые за этот день на его лице появилась настоящая, теплая улыбка, которую так любил художник. — Давай. Только я сначала переоденусь.       Через пятнадцать минут сборов они наконец вышли из дома. Вечерний воздух приятно веял прохладой и свежестью, а рядом доносились вкусные запахи свежей выпечки из ближайшей булочной. Натаниэль, не стал париться над внешним видом, ему и в старых выцветших джинсах, которые он разрисовал ещё в свои шальные 14, и темной футболке, было хорошо. Марк же в свою очередь натянул свой излюбленный серый худи с капюшоном, который любил за его уют и то, как он его скрывал. А вот под низ он надел чёрные клёш джинсы. Они шли размеренным шагом, не придерживаясь какого-то конкретного маршрута. Просто позволяли ногам нести их по узким брусчатым улочкам Парижа. Здесь Марк был в своей стихии. Он останавливался каждые несколько метров, чтобы достать телефон и сфотографировать что-то, что зацепило его взгляд. — Смотри! — в очередной раз воскликнул он, указывая на старый чугунный фонарный столб, у подножия которого рос пучок сухого мха. —Этот мох не просто зелёный! При таком освещении у него даже фиолетовые оттенки видны! Правда теория цвета поражает?       Писатель присел на корточки и провел пальцем по грубой, рыхлой текстуре мха. Натаниэль молча смотрел на него. Благодаря мучительным пяти годам художки, он ненавидел словосочетание "теория цвета". Поэтому и в этом клаптике мхва, не видел ничего особенного. Но Натаниэль видел, как горят глаза его парня. И как в такие моменты можно вспоминать орущих злых учителей в художественной школе? Когда рядом такой миленький птенчик сидит и мох трогает.       Они свернули в переулок, где стены старых домов были полностью покрыты граффити. Но Натаниэль игнорировал яркие рисунки. Он таких рисунков повидал немало, а некоторые из, они с Марком даже сами нарисовали, когда Натаниэль особенно остро поругался с матерью. Невольно, его внимание привлекла ржавчина на металлической двери гаража. Она была пятнистой, с переливами от ярко-оранжевого до глубокого, почти черного коричневого. — Это же палитра природы в самом чистом виде, — сказал он с благоговением, подходя ближе. —Каждый слой - это целая история, которую оттачивали годами дождь, солнце и время..       Марк молча прислонился к холодной стене напротив и стал наблюдать. И смотрел он, не на ржавчину, а на Натаниэля. Только на Натаниэля. Он с теплотой наблюдал , как парень наклоняет голову и как свет вечернего солнца играет в его рыжих волосах, делая их еще более огненными. Его глаза останавливались на россыпи веснушек на его щеках, на аккуратно выверенных губах и на разных пальцах с засохшей краской под ногтями.       И тут его, как молнией, пронзила мысль. Мысль о том, как бы он описал этот момент. Как бы передал не просто скудное описание, а чувство. «Солнце коснулось его волос, и они вспыхнули, как угли в костре. Он прикасался к ржавчине так, будто это была не дверь, а кожа любимого человека». Это были не слова для его персонажей. Это были его собственные слова. Его собственное чувство.       Он быстро достал блокнот и ручку, которые всегда носил с собой, и быстро записал эту фразу. Он неудобства, его почерк вышел корявым, но всё ещё читабельным. Когда он поднял глаза, Натаниэль уже смотрел на него. В его синих глазах плясали озорные искорки. — Нашел что-нибудь, мой великий писатель? — хмыкнул парень подходя ближе намереваясь заглянуть в блокнот. Марк слегка смущённо кивнул, быстро спрятав блокнот в карман. Натаниэлю вовсе не обязательно было читать его содержимое. —Кое-что, но не для сюжета. Так, чисто для себя.       К счастью Марка, Курцберг не стал дальше расспрашивать или просить почитать. Он, как никто другой понимал его желание сохранить некоторые творчество втайне, даже от самых близких. Поэтому он лишь молча кивнул и слегка потрепал его по синим волосам. —Ладно, но если будет что-то интересное, обязательно покажешь. — С удовольствием, — улыбнулся писатель и взяв руку художника в свою, слегка потянул его на себя. —Пошли дальше? ~•~       Когда они наконец вернулись домой спустя, почти, 2 часа, сумерки уже сгущались превращая синее небо в цвет фиалки. После прогулки, в комнате стало заметно уютнее. Даже дышать стало легче. Марк прошел обратно в комнату и сел в мягкое кресло. — Теперь твоя очередь, — объявил он, только что вошедшему Натаниэлю. —Будем выполнять твою смену инструмента. Давай, Нат, неси свой уголь.       Художник удивленно поднял бровь, но спорить не стал. Просто молча подошел к шкафу, где хранились его традиционные инструменты. Он достал коробку с палочками угля, которая уже успела покрыться пылью. — А теперь рисуй.., – Марк задумался оглядывая комнату вокруг, выбор был вели́к. – О! Нарисуй ту орхидею на подоконнике. Только не пытайся сделать красиво. Просто посмотри и перенеси линии на бумагу. Он поднялся с кресла и подошёл к парню нежно положив ему руки на плечи. —Забудь о своем педантизме. Здесь ошибок не исправить.       Нат неохотно взял в руку уголь. Он уже успел привыкнуть к чистоте, акварели и пастели. Черная и липкая пыль сразу же облепила его пальцы, стоило ему только взять уголь в руки. Он оставлял темные следы на всем, к чему он прикасался. Вздохнув, понимая во что он вляпался, в буквальном смысле, Натаниэль достал лист плотной бумаги и начал рисовать. Пока не успел его запачкать просто пылью от угля.       Поначалу у него не получалось. Линии выходили слишком грубыми, кривыми или слишком жирными. Углём было рисовать не так же легко как той же пастелью, которая хотя бы не оставляла таких разводов. Натаниэль пытался стереть неудачные линии ладонью, но получал лишь грязные разводы и чумазую руку. Он фыркнул от раздражения. —Расслабься, — послышался мягкий голос писателя. Он сидел совсем рядом с Натаниэль и время от времени поглаживал его плечу. —Не думай о результате. Думай о самом процессе.       Натаниэль закрыл глаза на секунду и сделал глубокий вдох. Это не сильно помогло, но хоть немного помогло успокоить нервы. Х̶о̶т̶я̶ ̶с̶к̶о̶р̶е̶е̶ ̶и̶х̶ ̶у̶с̶п̶о̶к̶а̶и̶в̶а̶л̶ ̶п̶а̶р̶е̶н̶ь̶ ̶с̶и̶д̶я̶щ̶и̶й̶ ̶р̶я̶д̶о̶м̶.̶.̶ Когда он всё же открыл глаза, он взглянул на орхидею по-другому. Не как на цветок, а как на объект для изучения. Его глаза бегали и цеплялись за маленькие детали, которые он обычно замечал и отрисовывал в последнюю очередь. Тень верхних лепестков на стебель, как свет из окна падает на лепестки преломляя их и создавая кривые линии. Он перестал пытаться нарисовать натюрморт. Натаниэль просто начал переносить на бумагу то, что видел. И движения его руки стали более уверенными, даже смелыми. Он использовал боковую часть угля, чтобы создать широкие, теневые участки, и кончик, чтобы очертить резкие линии.       Через минут двадцать, Нэйт отложил уголь. На бумаге виднелось размытое изображение цветка. Чёткие тонкие линии прекрасно дополняли растертые линии угля. Да, это явно нельзя было назвать шедевром, но эта работа и не для этого писалась. — Вот это уже совсем другое дело, — одобрительно кивнул Марк, внимательно разглядывая рисунок. —В этом есть душа. Твоя душа, Нат., — Теперь моя очередь тебе помогать. — Натаниэль не стал дослушивать похвалу своего парня, ему хотелось поскорей помочь и ему. —Твой ход, птенчик. Будешь у нас описывать. Выбирай предмет.       Марк аккуратно отложил рисунок на стол, отряхнув руки от угля и огляделся. Его взгляд упал на старую фарфоровую чашку, которую Нэйт использовали как подставку для кистей. Она была с небольшим сколом на краю и тонкой сеточкой трещин в глазури - «цек», как говорили художники. — Вот эта чашка. — Отлично. Теперь, — Натаниэль встал и подошёл к нему, —..опиши ее. Но не так, как в каталоге. Опиши ее так, будто это единственная уцелевшая вещь из затонувшего города. Расскажи ее историю.       Ансьель внимательно осмотрел чашку, а затем сел за стол. Он снова взял блокнот. А затем вновь посмотрел на чашку. На ее бледно-голубой цвет, который выцвел и стал похожим на весеннее небо после дождя. На золотую надпись на английском языке, стершуюся до нечитаемости. На тот самый скол, который обнажил белый, пористый фарфор под глазурью, и начал писать.       «Она была свидетелем тысяч утренних кофе. Ее края помнят прикосновения сотен губ..».       Он писал о том, как она, возможно, упала, но ее не выбросили. Как скол стал ее шрамом, частью ее истории, но не концом. Что трещины в глазури - это не дефекты, а как годичные кольца у деревьев, визуализация прожитого времени. Марк погрузился в процесс с головой и слова потекли рекой. Он не думал о смысле и построении сюжета, он просто рассказывал историю.       Когда он закончил, Натаниэль взял блокнот и стал читать. Марк повернулся в кресле и с замиранием сердца ждал окончательного вердикта. Художник читал долго, не спеша переворачивая страницы, а потом поднял глаза на писателя. В них не было просто одобрения. В них было нечто большее, как скрытое восхищение. — Ты гений, мой милый, – тихо сказал он с таким искренним восторгом, что Марку захотелось прямо сейчас кинуться ему на шею и зацеловать.       Но хитрый еврей опередил его. Он первым наклонился и поцеловал его. Это был не страстный, требовательный поцелуй, а такой тихий и нежный поцелуй. Он был полон благодарности и глубокого, глубочайшего уважения. И ещё он пах краской.       Поцелуй был не долгим, лишь ласковое соприкосновение губ, нежные поглаживания сквозь ткань одёжки и синхронное дыхание. После поцелуя, Натаниэль опустился на колени положив руки на колени Марка. Они сидели так еще некоторое время, просто глядя друг на друга. Творческий блок не исчез волшебным образом. Марк все еще не знал, что скажут его персонажи на крыше. Натаниэль все еще не смешал тот самый, идеальный закатный цвет. Но давление спало. Стена, на которую они натыкались, вдруг уменьшилась до высоты обычного забора клумбы, который осталось просто обойти. Но они обязательно найдут обходной путь. ~•~       Ночь окончательно вступила в свои права. Натаниэль зажёг ночник на тумбочке. Маленький с теплым, медовым светом, который создавал в комнате уютные, прыгающие тени. Ансьель сидел на диване, подобрав под себя ноги, и пытался читать книгу. Пытался, потому что его глаза уже слипались. Эмоциональные качели сегодняшнего дня, от отчаяния до тихой радости, вымотали его. Его голова медленно опускалась на грудь, но он упрямо держал книгу в руках. Пока она с глухим стуком не упала на пол. Он даже не заметил, как уснул. Его дыхание стало глубоким и ровным. Теплый свет от ночника мягко очертил его черты лица: изгиб шеи, полуоткрытые губы, темные ресницы, отбрасывающие тонкие тени на скулы.       Натаниэль сидел в кресле напротив и просто смотрел на него. Он смотрел на этого человека, который был его якорем, его домом, его музой, и самой большой любовью. Нэйт видел в нем не просто стеснительного парня с, местами, низким самомнением. Он видел прямое доказательство тому, как сильно люди могут любить. Любовь, которую он чувствовал в этот момент, была не огненной и импульсивной, как обычно. Она была тихой, светлой и всеобъемлющей. Она заполнила всю его грудь до краев, и тихо переливалась через края.       Натаниэль очень тихо поднялся со своего места, чтобы не разбудить его. Подойдя к своему столу, он достал свой любимый скетчбук - из плотной, кремовой бумаги, и остро отточенный карандаш. Вернувшись на свое место, он сел и открыл чистую страницу.       Парень не стал думать о композиции, о свете и тени в академическом смысле. Он просто смотрел на спящего Марка и позволял своей руке двигаться самой. Карандаш скрипел, оставляя на бумаге тонкие, серебристые линии. Он рисовал изгиб его шеи, то, как его худощавое плечо покрывается светом ночника. Он рисовал прядь синих волос, упавшую на лоб. Он рисовал его лицо в состоянии полного, абсолютного покоя.       Натаниэль вкладывал в каждый штрих всю ту любовь, что переполняла его. Ведь рисовал он, не просто портрет, а рисовал он чувство. Свой дом. А за окном, над спящим Парижем, загорались первые, робкие звезды. Но Натаниэлю сейчас было не до них. В его вселенной в этот момент был только один свет, и исходил он от спящего на диване человека, которого он любил больше всего на свете.