Если...

             Музыка: Burn Me Beautiful -Shadow Beloved       Тёплая албанская ночь давила своим низким звёздным небом на опустевшие улицы. Слабый свет фонаря, освещавший просёлочную дорогу, одиноко мерцал, словно пытался зацепиться за крыши соседних домов.              Они не говорили друг с другом. Они сидели за столом друг напротив друга и читали письма. Всё самое нужное и главное было сказано в них. Нагайна боялась, что если поднимет взгляд – не выдержит, а Том смотрел на неё и не мог оторвать взгляд.              Он встал, разорвав этот гнёт печали, и прислонился к каменной кладке открытого балкона в полной тишине. Он рассматривал звёздное небо, прогоняя из души копившуюся боль. Он не признавал боль. Это чужое, неестественное для него чувство.              Босые тонкие ноги Нагайны ступали неслышно. Он чувствовал её, знал, что она рядом. В комнате царило отчаяние. Воздух, которым они дышали, был сухим, его не хватало. Они оба знали, что это последняя ночь. Её тело сопротивлялось до последнего, но оно было лишь телом. Нужным Тому, необходимым – но сдающимся под действием проклятия. Между ними было столько невысказанной тоски. Она чувствовала его гнев и безысходность. Люди бы назвали это чувство виной, но Том не способен на вину. Нагайна медленно прижалась лбом к его спине. Будто успокаивая. Она делала так всегда, когда он злился. Просто была рядом, давала тепло и уверенность, что он не один. Том глубоко вздохнул. Эта ночь была самой непонятной в его жизни. Он знал, что она наступит, предпринял все попытки, чтобы она не наступила, и по всем правилам Тома Реддла дальше полагалось просто отпустить, перешагнуть и обвинить всё, что было в прошлом, в том, что оно посмело от него уйти. Но что-то внутри не желало всё это отпускать.              Длинные нежные пальцы Нагайны провели по шрамам на его спине. Только она могла так обжигать его своими прикосновениями. Только он мог её за это ненавидеть и желать одновременно. Пока её подушечки пальцев вели по его бугристой коже, он просто ждал, но, когда её губы коснулись их – Том рухнул во тьму, а следом за ним рухнула и Нагайна. Он повернулся резко, взял её лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя. Глаза столкнулись, как волна и скалы. Всё, что он не мог сказать, всё, во что он не верил, чего не признавал, – всё это говорили её глаза. А он видел и принимал это. Он рассматривал её лицо так, словно видел его в последний раз. Запоминал каждую мелочь. Каждую деталь. Как её чёрные волосы путались в длинных ресницах, как его лицо отражалось в зелёных радужках её глаз. Как в них тонет его собственная надежда. И постепенно всплывает тьма. Пальцы Тома скользнули по её шее. Тонкой, почти прозрачной. Он погладил вену и вернулся к её лицу. Полные мягкие влажные губы слегка приоткрылись, и Том подошёл ещё ближе. Настолько, насколько позволено было сблизиться их физическим оболочкам. Но этого было недостаточно им обоим. Всегда недостаточно. Нагайна гладила его тело. Запоминая неровности, пришедшие со временем шрамы, его вибрацию. Это тело было храмом, а он – её тёмным Богом. И она не имела права не сохранить его в себе. Том провёл ладонью по её лицу, и она потянулась к нему, как кошка. Потёрлась об эту ладонь и впилась губами в вены на его запястье. Она чувствовала его жажду и возбуждение. И ей нужно было почувствовать это сейчас, потому что никогда больше она не сможет. Она спускалась губами по его руке, возвращалась к шее, проводила языком по впадинам у вен. Запомнить его вкус, запах, мягкость. Он просто стоял и позволял ей. Его наслаждение выдавали только неровный вдох и еле заметные движения, открывающие доступ к шее. Мысль о том, что она единственная, кому позволено попробовать его на вкус, разрывала Нагайну изнутри. А мысль о том, что она делает это в последний раз, разбивала сердце на осколки. Том утопал в её поцелуях и движениях её языка на собственном теле. Лишь когда она касалась его так, как могла только Нагайна, он чувствовал это тело. Она спускалась ниже своими поцелуями, а его ощущение самого себя – цельного и живого – взлетало вверх. Ему достаточно было однажды увидеть её на коленях перед собой, и он уже не мог отрицать необходимость этого присутствия. Когда её горячее дыхание опалило нежную кожу чуть ниже пупка, физическое тело сдалось. Том дёрнулся, и возбуждение разлилось по низу живота. Не было большей награды для Нагайны – чувствовать это. Видеть, как он плавится в ощущениях. Как он чувствует, хоть и сопротивляется. Падать на колени перед ним и возносить его туда, где самое место богам, а потом падать вместе с ним во тьму.              Нагайна отодвинула край его пижамных брюк, не смея отвести взгляд от того, что принадлежало только ей.              Вот оно – то самое чувство, которое ей было необходимо. Одновременно она преклонялась перед ним, но её движения вызывали в нём дрожь. Чувство, что её власть над ним не менее сильная, чем его над ней, будило в ней тёмную, мрачную, даже устрашающую сторону.              Она нежно коснулась его губами. Возбуждённая, влажная плоть дёрнулась навстречу. Том издал стон. Шипящий, зовущий, понятный только ей. И она сорвалась. Губы накрыли его, язык закружился на плотной твёрдой поверхности со всей молчащей вокруг нежностью и страстью. Это было её место. Только её. Тут, на коленях перед тёмным Лордом. Она посмотрела на него из-под ресниц, и её губы растянулись в манящей, маниакальной улыбке. Как у чудовища, которому принесли жертву. Том словно чувствовал этот взгляд. Его закинутая назад голова вернулась на место, и он посмотрел на неё. Она сидела на коленях, рот приоткрыт, и его член едва касался её полных губ, дразня и намеренно растягивая удовольствие. Он взял её подбородок в свою ладонь. Покорность. Совершенно не та, которую он ждал от этого мира. Но способная подарить ему то, что этот мир не подарит никогда. Он хотел запомнить этот момент. Насладиться им. Почувствовать её. В её действиях не было ничего пошлого, даже земного. Он давал ей разрешение, она брала его всего. Они исследовали границы друг друга, каждый раз нарушая собственные запреты. Каждый раз отдавая себя друг другу без остатка. Том едва коснулся рукой её волос, и язык Нагайны дерзко скользнул по головке. Том улыбнулся. И вошёл в её рот глубже, направляя своей рукой. Мысли исчезли. Осталось только желание. Желание стать одним целым. Раствориться. Забыть свою суть и исчезнуть в их общей тьме. Он терял контроль. Только с ней он мог позволить себе потерять его. И звук того, что она делала с ним, вызвал в груди стон.              Нагайна была вознаграждена. Том рушил свои стены, и она со змеиной гибкостью заползала в самое его сердце.              Когда возбуждение стало невыносимым для них обоих, Том поднял её с колен. Секунду он любовался тем, как раскраснелось её лицо, как глаза слегка покрылись влагой и похотью. Как мокрая дорожка его возбуждения стекала по её распухшим губам. Он не смог устоять и впился в них своим ртом, впитывая её стоны. Он целовал её не нежно. Он целовал её в последний раз. И всё, что было в нём, он желал оставить навсегда в этом поцелуе. Всё, что боялся потерять навсегда, он с такой жадностью оставлял прямо на ней. Их языки сплелись, как две змеи, лаская друг друга, извиваясь и сталкиваясь, пока они вместе не рухнули на кровать.              Он прижал её маленькое тело своим, и весь этот мир, все их принципы, все запреты и нормы морали исчезли. Остались только они: их тела, запахи, их стоны. Их невыносимая жажда обладать друг другом. Том покрывал поцелуями каждый сантиметр тела Нагайны. А она пылала огнём там, где касались его губы. Требовательные руки блуждали по ней. Они знали каждый её изгиб и умело касались так, что кожа искрила и плавилась. Он был её ядом, кислотой, способной прожечь насквозь. Его рот накрыл её грудь. И спина изогнулась в немыслимую дугу, когда твёрдая острая чувствительная горошинка её соска попала в плен его зубов. Болезненный всхлип Нагайны тут же сменился гортанным стоном. Язык Тома нежным и мокрым движением словно загладил свою вину. А рот чуть втянул сосок в себя. Одной рукой Том придерживал её поясницу, а второй скользил дразнящими движениями по её животу. Он перешёл ко второй груди, и пальцы погрузились во влажное горячее нутро Нагайны. Она извивалась под ним так, будто каждое движение вызывало в ней электрические разряды, но этот вид доставлял Тому немыслимое удовольствие. Она научила его этому. Она показала ему, как сломать саму себя, а он наслаждался её смертью в своих руках снова и снова. Его поцелуи покрыли живот, а пальцы умело ласкали клитор. Руки Нагайны хватались за простынь по бокам, сжимали её до побелевших костяшек. Том коснулся языком её в самом низу. И прикрыл глаза, почувствовав свой любимый вкус. Он с таким наслаждением впивался в неё, словно она была глотком воды, который он нашёл в пустыне. Пальцы внутри поглаживали шершавые стенки, а язык исследовал каждую складку. Жадно, по-свойски. Потому что он мог, потому что она принадлежала ему. Нагайна теряла контроль над своим телом, и эта потеря была добровольной. Желанной. Единственной, которую ей бы хотелось испытывать. И она рассыпалась. Во власти своего Тёмного Лорда, его рук, пальцев и языка она разлетелась на тысячи кусков. Но она знала, что он соберёт её обратно.              Том придержал её, пока она приходила в себя, целуя живот, грудь и шею. Дал ей время отдышаться и насытиться ощущениями. Он хотел, чтобы она смотрела на него. Чтобы её разум ощущал его. Когда она открыла глаза, его лицо застыло прямо над ней. Они молчали. Им не нужны были слова, чтобы понять то, что никогда не поняли бы другие. Том медленно прижался своими бёдрами к её и едва вошёл. Они застыли вот так вдвоём. Вся страсть внезапно сменилась острым чувством необходимости соединения. Тело в тело и душа в душу. Он смотрел и понимал, что вся тьма внутри него, всё то, что он носит в себе, сейчас тут. Прямо перед ним. И он заполнил её. Вытесняя всю пустоту. Заполняя собой и окутывая недоступным ни для кого, кроме неё, теплом. Их тьма окутала пространство, обретая физическую форму. Глаза смотрели, но не видели ничего вокруг, кроме других глаз. Весь мир сузился и превратился в одну маленькую точку. Точку возбуждения между ними. Том двигался плавно, чувственно, словно боялся приблизить конец. Словно не желая его приближать. Где-то там, за обрывом, куда они совершенно точно рухнут оба, – их обоих ждёт смерть. Они потеряют друг друга. Потеряют вот это ощущение – единого целого. В глазах Нагайны скапливались слёзы. И Том сдался её слезам. Он прижался лбом к её лбу и закрыл глаза. Он сломался вот так в первый и последний раз. На ней. В ней. Он двигался, а она гладила его лицо. Нежно. Ласково. Ощущение нарастающего оргазма смешалось с душевной болью. Боль вытеснял гнев. Любовь заменяла похоть. Он целовал её слёзы. Собирал капли, стекающие по шее, залечивая поцелуями выжженные раны. Каждым движением он старался зацепить её, оставить её следы на себе, в себе, глубже. Он кожей и оголённой душой чувствовал цену своей собственной ошибки – цену того, что не сумел спасти её. Боль того, что не оставит её себе так, как должен был. Движения стали хаотичными, наполнили звуками пространство. А время… Время исчезло. Остались только они вдвоём – единые и цельные. В последний раз. И тьма взорвалась. Миллионами и миллионами зелёных искр. Тысячами световых лет, которые проносились между ними, словно вся вселенная сейчас сжималась и рождала новую звезду.              Опустошённые тела, глаза, которые понимали без слов, запахи, которые стали воздухом, – всё это осталось в этой комнате. Стол, два недопитых бокала вина и гнетущая пустота. Когда солнечный свет одиноким лучом скользнул по деревянному полу – дверь в комнате закрылась. Шаги Тома стихли на лестнице. В камине догорал огонь, уничтожая пергаменты, на которых так честно были выведены пером самые глубокие чувства. Нагайна вернётся к нему, ей нужно время. Он знал, но уже ощущал пустоту.              И рассвет, совершенно бесцветный, таких каких были сотни, лениво провожал молодого одинокого волшебника, который оставил в той комнате все человеческое, что было в нем, как плату за воспоминание о смятых простынях.