Парадокс

Да…Теперь, когда он это вспоминает - всё встаёт на свои места. Одна странная вещь - память и время. Будто они неразрывно связаны. Будто время существует только в нашей памяти, а память не существует без времени. Как тогда Время все знает? Но это неважно. Больше ничего неважно, ничего из того что было, важно только то, что будет. Наконец же оно закончится, это ужасно смешное, дурацкое недопонимание! Сплошная несуразица… Что то с звонким свистом заскрипело, хрустнуло и отвалилось. Он ударился об капот, но удар на голову пришелся не от машины - от неловкого падения на бордюр. Что то рухнуло, раскрошилось и разошлось с жутким жужжанием, словно кора дуба под ударом молнии. Только потом он понял, что это был он сам. — Твою мать! Идиот, если ты умрешь, я достану тебя с того света и снова убью! Как же можно быть таким остолопом?! Эй!? Черт тебя.. Человек в белом вышел из машины и куда то его потащил - в глазах стояли только яркие вспышки и темные пятна. Человек в белом сел перед ним на корточки, и за его спиной светило слепящее солнце. – Парень, как тебя зовут? – Человек держал в руках блестящий телефон, и сам он смутно вспомнил, что у него тоже был телефон, и что там было что то… что то очень важное, – Эй! Смотри на меня. Сколько тебе лет? Ты помнишь, как здесь оказался? – и ему нужно было… что то нужно было… – Какой сейчас год? – Не дождавшись ответа, незнакомец поводил пальцем перед его носом, щелкал указательным и большим пальцем, но не увидев никакой реакции, потянулся рукой к его шумной голове - и вернулась она кровавой и грязной, — твою мать… Следующее, что он помнил - стерильный белый потолок больничной комнаты, свет мигающих приборов. Он приподнялся на локтях, чтобы осмотреться: блики от солнца на шершавом полу цвели светлыми пятнами, а ветер за приоткрытым окном тихо шумел и игрался с цветочными занавесками. Чирикали птицы. Все было так тихо и спокойно, как не было за тысячу лет, только в голове перекатывались стальные шары, налитые свинцом, и болью отдавало в кости, глаза и брови, только это все было где то далеко, давно и совсем не здесь, а внутри все было тепло. Раздался хлопок, словно на пол уронили пласт хрупкого стекла и оно разбилось на осколки: в комнату зашел человек в белом, тот самый, что был за рулем белой машины. Он что то торопливо внушал телефонной трубке, голос его был командующий и смешливый. — Опа, очнулся, принцесса. Džons Dāvis Rukutis. Bet tu, stulbs, visticamāk, vienalga aizmirsīsi. Kā tevi sauc, atceries? — Язык был ему незнаком, и ответа на вопрос Джона не последовало, поэтому тот наклонился ближе, словно разговаривал с пятилетним ребенком с вопиющими задержками в развитии. – Имя ты своё помнишь, Квазимодо? – Ло.. – В горле у него пересохло и, казалось, голосовые связки терлись как наждачная бумага. – …Ло?... Ло - что? – Ло.. – Закончил Ло совсем неубедительно. – Восхитительно, — вздохнул незнакомец и повернулся на каблуках в коридор – Pamodās! В кабинет вошел человек пожилого вида в белом халате. Его длинные волосы, собранные в пучок, выбивались и легко спадали на золотые очки-половинки. На его нагрудном кармане были детские наклейки, которые обычно были у врачей, часто работавших с детьми. Его темные глаза по-доброму смеялись, он достал старый и ухоженый блокнот, но не успел заговорить, как Джон его перебил: – По русски с ним. – Он стоял в угу палаты, возле кресла, и что то внимательно разглядывал среди сложенных там вещей: – Эй, Ло, ты забывчивый? Шучу, не отвечай. Он поднял толстовку, джинсы, порывшись в их карманах, и ничего не найдя, нетерпеливо откинул в сторону. Из рюкзака он вытряс все вещи на пол: ключи, провода, коробки, из тех болты и шурупы, щипцы и отвертки, а еще листы бумаги, фантики, пластыри - падали звонко, как разбитая посуда. Ло повел головой - все звуки казались невыносимо громкими. – Молодой человек, прошу Вас прекратить немедленно и покинуть палату! – Возмутился врач. – Да-да. Роман Страуме. И номер телефона. – Джон удовлетворенно рассматривал что то на обратной стороне рюкзака, и его глаза внимательно щурились под черными очками. – Не благодарите, — он по хищному улыбнулся, и считая свое дело сделанным, покинул палату. – Беренгарий, Ваш врач, — Беренгарий тихо присел рядом. У него была теплая улыбка, которая напоминала Ло о сладком вкусе меда и щенках. Он задал ему много вопрососв, ни на один из которых Ло не смог ответить. Тогда он тяжело вздохнул и щелкнул цветной ручкой : — Так, понятно… Вы, молодой человек, сильно не беспокойтесь только, в Вашем состоянии это вредно… у Вас вызванная травмой головы глобальная амнезия. Хорошо, подумал Ло. О чем же тут можно было беспокоиться. Дальше он помнил все как в тумане: врач сказал, что в его карте не было указано номеров родных в случае экстренного случая, до доверенных лиц им дозвониться не удалось. Его телефон так и не смогли найти. Джон представился его хорошим знакомым, который стал свидетелем несчастного случая: на месте происшествия были только они вдвоем, и он смог выкрутиться и снять с себя всю ответственность.   На следующий же день Джон пришел провести его домой. Он чувствовал себя ужасно неловко: со старой картой Риги в руках и подмышку с незнакомцем в чёрных очках, таких же чёрных как и окна его машины. На вопросы о том, откуда ему известно место жительство Ло отвечал, что у него есть “свои связи”. Джон выдал ему новый телефон: черный, размером с указательный палец, и с щелкающими кнопками. Записал в список контактов свой номер, “для чрезвычайно экстренных ситуаций - значит, никогда”. Добавил, что так как Ло не помнит ничего про свое место работы, то он благодушно устроит его в свою компанию: но что за компания - не уточнил. Оставил только адрес и указ приходить как только разрешит врач. Человек казался ему смутно знакомым, словно его лицо откуда то он видел, но воспоминание все никак не хотело воскресать в памяти и распадалось на фрагменты: кривые усмешки, янтарные глаза, веснушки... когда он хотел обернуться чтобы получше его разглядеть, за тем уже захлопнулась дверь