It’s killing both of us

Он бросается мне на шею, словно мы не виделись месяц, хотя я был у него в гостях еще вчера. Он громко кричит «Трэвис! Трэвис!» — и я не могу не улыбнуться, потому что тоже скучал по нему. Я крепко обнимаю его, чувствуя, как он тонет в моих объятиях. Сал не боится показать себя настоящего: без носа, без глаза, с разорванными губами. Он лишь изредка надевает свой протез. Я не знаю, зачем. Он любит пить "Нутридринк" и есть протеиновые батончики. — Эй, Сал, я принес тебе квестбар со вкусом брауни. Не стоит его испытывать. Он очень избирателен в еде. В этом батончике слишком много жиров? — Я не стану это есть. Ему нельзя выходить из дома. Вообще. Отец строго-настрого ему запретил это делать по рекомендации лечащего врача. Активности ему полностью противопоказаны. Но при этом всем Сал — самый активный человек, которого я когда-либо знал. Я прямо сейчас смотрю как он считает шаги, перебираясь с первого этажа на второй, и так по кругу. — Сал… — Девяносто девять… сто! — Это нихуя не нормально. В пятничный вечерний кинопросмотр он, как всегда, с возгласом просит поставить для него фильм «До костей», который, кажется, мы посмотрели уже раз так семь. Ей-богу, я могу пересказать весь фильм в хронологическом порядке. Я не знаю, сколько еще я смогу это терпеть. Но я люблю его, поэтому не могу отказать… Сал — это самый худой человек, которого я когда-либо видел. Он измеряет пальцами свое тонкое запястье, а я считаю время, которое ему осталось. Его вены выпирают на месте синяков, образуя целый космос. Он стал таким хрупким. Я нежно касаюсь его запястий губами. Все перетекает в жаркие поцелуи. Я уже снял с него протез, и меня напрягает, как с каждым днем его лицо становится все более впалым. В этот момент я маскирую свой страх, боясь, что он поймет меня неправильно. Вы наверное спросите: «Эй, подожди, а откуда вообще появились синяки?». Просто Сал не раз падал в обморок от бессилия в самых различных местах. Я так боялся, что это произойдет в ванной, и о боже правый, это случилось. Он упал, и протез разбился об кафель, я прибежал как только услышал громкий стук. — Любимый, прости меня, — знакомая интонация. Так обычно начинал Сал, когда что-то натворил. — мне стало плохо, и в глазах потемнело… я не хотел, чтобы так вышло! Мы заклеили протез скотчем. Это на первое время. Он пытается скрыть от меня свои отслаивающиеся ногти, перекрашивая их в черный цвет. Я-то все понимаю. И этот факт бросает меня в дрожь. Ему холодно даже в самый жаркий день. Черный лонгслив и красные джинсы стали для него самой комфортной одеждой. На его месте я бы уже давно стянул с себя эти обтягивающие рваные джинсы. Но признаться честно, ему это очень идет. Не будь он только таким хрупким… У Сала появилось лануго. Его синие хвостики больше не такие пышные. Они превратились в грустно свисающие ниточки. Он не обращает внимание, лишь изредка вспоминает про бальзам для волос, который обещает сохранить густоту и укрепить волос. Я от печали закрываю лицо руками, про себя нервно посмеиваясь. Мы все реже занимаемся сексом. Мне становится дурно, когда я его раздеваю. Я знаю, что там увижу: тело, похожее на то, что может увидеть патологоанатом в морге. Мой член падает, а он продолжает считать съеденные за сегодня калории. Как обычно. Я хочу сравнить его тело с красивой чашкой из хрусталя. Ту, которую страшно мыть в раковине, боясь надавить на нее слишком сильно мыльной губкой. Я считаю пальцами его ребра, он говорит, что ему щекотно и улыбается. Как улыбался бы самый здоровый человек, лишь бы не одно но. Салли, ну почему ты вечно улыбаешься? Говорят, смех продлевает жизнь, но это не тот случай. Даже когда я пришел с синяком под глазом, он продолжал улыбаться, обещая, что скоро все заживет. Черт. Он улыбался даже тогда, когда я ловил его за новыми шрамами от порезов. Ему было проще улыбнуться чем объяснять свои истинные чувства. О чем он только думал? Однажды мое сердце разбилось. Оказывается, так просто убить меня всего лишь цифрой. — Двадцать восемь! Ровно! Слеза катится по щеке. Нет, я не убираю, не стираю ее с лица. Она одиноко катится, падая куда-то мне в кеды. Даже для его роста в сто пятьдесят восемь сантиметров это критически мало. Смертельно мало. Я выдавливаю из себя ответ: — Ясно. Это одно из самых неприятных чувств — видеть, как твой любимый человек угасает. Он «ест» через зонд, наверное опять его любимый нутридринк. Теперь ты доволен, Сал? Больничная кровать такого же цвета, что и его волосы. Он без протеза. Все могут видеть его таким беззащитным. Я строил грандиозные планы на нашу жизнь. Нам всего по восемнадцать, для нас, кажется, открыты все двери. Мы могли бы купить дом и вести спокойную, размеренную жизнь. Мы бы завели кота, я помню, что ты мечтал назвать его Гизмо. Я дарю ему плюшевую игрушку в виде кота с забавными полосками. Мы отмечаем день рождения Салли в палате. Врач разрешил Салли поесть немного мягкой пищи, и я ждал, что он попросит кусочек торта, но он снова просит протеиновый батончик. Со вкусом, блять, праздничного торта. Ему еще ничего из этого нельзя. Я расстроен и с грустью вспоминаю, как мы ели яблочный пирог на пикнике прямо на заднем дворе его дома. Отец Салли вышел в коридор помолиться. Пока никого нет, Сал пытается вытащить зонд. Он отказывается идти на поправку, а я уже надеялся, что больница станет для него толчком чтобы начать новую жизнь. Но увы. Я не могу позволить ему умереть… ….только на следующий день его увозят в реанимацию, и я ненавижу себя за то, что не смог быть рядом в те минуты. Говорят, что Сал уснул и не может проснуться. Я ничего в этом не понимал. Кома? Или Сал снова пытался вытащить трубку? Мы переживали очень сильно, моя нога потрясывалась без намека на то, чтобы остановиться, я зарывался руками в волосы так часто, что они стали сальными и слегка растрепанными. Отец Салли курил одну сигарету за другой, он как никто другой переживал за своего сына. Мы ждем хотя бы каких-нибудь слов от врачей; ожидание становится невыносимым. Да я уже себя не сдерживаю. Слезы катятся по моему лицу, и мне абсолютно плевать, как это выглядит. Я сжимаю крестик в своей руке, перебирая добрые воспоминания о наших вылазках, когда Салли был полностью здоров. Или он был болен уже тогда? Что если даже тогда он одинокими ночами беззвучно кричал в подушку в истерике, ненавидя себя и свое тело? В реанимации, кажется, засуетились. Отец Салли все еще курил, и я думаю, что вот-вот случится что-то неладное… Я не был к этому готов. Пожалуйста, просто не оставляйте меня наедине с этой болью. Я начал ненавидеть себя. Салли все это время умирал прямо у меня на глазах, а я как идиот просто позволял этому случаться. Я должен был быть строг с ним, кормить насильно, я— Голоса стихли. Гробовая тишина воцарилась по всей больнице. Я попытался прислушался к тому, о чем говорили шепотом врачи, но услышал только невнятное бормотание… Не могу разобрать. И лишь спустя некоторое время я услышал то, чего боялся больше всего на свете: — Время смерти: 18:33. Мои рыдания превратились в истерику. Я падаю со стула на пол и подбираю ошметки своего разбитого вдребезги сердца. Сал...