Тепло твоих рук

      Оскар тяжело вздохнул, сворачивая на узкую дорожку, что вела к соседнему зданию, расположившемуся на самом берегу Монако. И постарался хотя бы на несколько секунд выбросить из головы всё лишнее. Белые яхты лениво сверкали в закатном солнце, отбрасывая длинные, чуть размытые тени на идеально чистую воду. И весь этот пейзаж до отвращения излучал успех и показное богатство, глянцевое благополучие, к которому Оскар за эти годы так и не научился испытывать ничего, кроме глухого безразличия. Всё здесь блестело, переливалось и, честно говоря, выбешивало своей показной значимостью, но Пиастри сейчас мечтал только об одном, и это желание было куда тише и скромнее, чем весь окружающий его монте-карловский лоск. Он хотел оказаться в прохладной, чуть гулкой тишине холла, где звуки внешнего мира становятся приглушенными и неважными, где кожа мгновенно покрывается мурашками от резкой смены температуры после уличной духоты. Хотел почувствовать легкую, едва уловимую прохладу, просачивающуюся сквозь тонкую ткань футболки, когда он шагнет в лифт, и то мимолетное, странно приятное давление в груди, с которым кабина плавно потянется вверх, на один из последних этажей. А потом, и вот от этой мысли сердце пропускало удар, хотя Оскар никогда бы в этом не признался, он хотел ощутить тепло рук на своей спине. Тепло, которое разливается медленно и уверенно, прогоняя прочь и этот сраный город, и весь его блеск, и эту бесконечную, изматывающую необходимость держать лицо.       Входную дверь перед ним поспешно распахнули, и Оскар, на мгновение задержавшись на пороге, учтиво улыбнулся консьержу с почти незаметной вежливостью, которая давалась ему без малейшего труда, и шагнул внутрь. Кондиционированный воздух мгновенно окутал его, пробираясь под одежду с настойчивой прохладой, от которой по открытым рукам тут же побежали мурашки, а холод забрался даже под футболку, коснувшись разгоряченной после уличной духоты кожи самым бесцеремонным образом. Оскар лишь поморщил нос, дергая им из стороны в сторону, будто это могло хоть как-то отвлечь его от неприятного, зябкого ощущения, и прошел через холл прямиком к лифту, двери которого открылись перед ним совершенно беззвучно и с той плавностью, какая свойственна только очень дорогим механизмам.       Квартира встретила его тишиной. Единственное, что нарушало эту звенящую пустоту, был приглушенный шум воды, доносившийся из-за закрытой двери ванной комнаты. А вместе с ним — музыка. Едва различимая сквозь толщу стен и шум льющейся воды, она долетала до ушей Оскара обрывками знакомых аккордов, и он улыбнулся, опуская голову, чувствуя, как щеки тут же вспыхивают совершенно дурацким румянцем. Он узнал ее мгновенно — с той самой первой ноты, с того самого первого такта. Это была музыка из их совместного плейлиста, который они с Ландо составляли несколько месяцев назад, сидя в этой же самой квартире на этом же самом диване, когда время, казалось, растянулось и замедлилось, а за окном уже давно стемнело. Каждая песня в том плейлисте была подобрана с какой-то дотошной внимательностью, и Оскар до сих пор прекрасно помнил, как Ландо спорил с ним до хрипоты из-за одного трека, который в итоге так и не вошел в список, а теперь лежал где-то в «избранном» у них обоих.       Оскар на мгновение замер, прислушиваясь к звукам, а потом тряхнул головой, прогоняя непрошеные воспоминания, и достал телефон. Быстро, почти не глядя на экран, набрал короткое сообщение Ландо — что-то простое и сухое, вроде «я в гостиной, не торопись», и, нажав «отправить», двинулся в сторону кухни. Мысленно он отчаянно понадеялся, что Норрис заглянет в телефон, прежде чем выйдет из ванной, и увидит это сраное предупреждение. Потому что иначе старший, Оскар невольно усмехнулся про себя этому определению, точно умер бы от сердечного приступа, застав его на пороге без всякого предупреждения, и это была бы, пожалуй, самая глупая смерть в истории.              — Оска!!! Ты быстро, — голос Ландо разнесся по гостиной раньше, чем он сам появился в дверном проеме, и Пиастри услышал характерный звук босых, еще мокрых ступней, шлепающих по холодному полу.              Ландо, судя по всему, вылетел из ванной в ту же секунду, как увидел сообщение, потому что загорелая кожа его всё еще была влажной после душа. Она была не просто чуть заметно влажной, а именно такой, будто он вовсе не вытирал себя полотенцем, а лишь наспех обернул его вокруг бедер, да и то, кажется, в последний момент. От него всё еще исходило тепло разгоряченного водой тела, смешанное с едва уловимым запахом какого-то дорогого, явно не им купленного геля для душа, и весь этот образ — мокрые, потемневшие от влаги кудри, прилипшие ко лбу и вискам, капелька воды, медленно стекающая по шее и исчезающая где-то за ключицей, заставил Оскара замереть на месте, забыв, зачем он вообще пришел на эту кухню.       Он резко повернулся, будто его окликнули не по имени, а ударили чем-то тяжелым, и лицо его мгновенно озарила самая счастливая, самая открытая и до глупости искренняя улыбка, какая только могла показаться на этом обычно сдержанном, непроницаемом лице при виде Ландо Норриса, стоящего перед ним в одном лишь полотенце на бедрах.              — Блять, Норрис… — только и пробурчал себе под нос Пиастри, и в его голосе смешалось и обреченная нежность, и раздражение на самого себя за то, как мгновенно сбилось дыхание.              Он разглядывал вошедшего слишком медленно для человека, который просто рад видеть друга, и чувствовал, как глаза чуть расфокусировались, словно мозг отказывался обрабатывать поступающее изображение в полном объеме. Оскару пришлось сделать над собой усилие, буквально заставляя себя видеть, вернуть эту гребаную концентрацию, собрать расползающиеся мысли в какую-то осмысленную картину, но это удавалось из рук вон плохо. Ландо выглядел до неприличия, до невозможности сексуально — так, будто только что сошел с обложки какого-то глянцевого журнала, из той рекламы, где красивые люди делают вид, что им плевать на камеру. От него веяло чем-то таким, что не нуждалось в словах, что кричало громче любого голоса, и кричало оно одно: «я разобью тебе сердце». И Оскар, прекрасно это осознавая, всё равно стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд, потому что, положа руку на сердце, он уже давно был готов к тому, что именно этот человек разобьет его сердце к хуям, и, кажется, даже не был против.       Ландо, казалось, только рад был такой реакции. Он улыбнулся широко, во весь рот, обнажая свою дурацкую щербинку, от которой у Оскара внутри всякий раз что-то переворачивалось, хотя он и сам не мог бы объяснить, почему именно эта совершенно несовершенная черта казалась ему такой охуительно притягательной. Вокруг глаз Ландо тут же проступили мелкие морщинки, что появлялись только когда он смеялся по-настоящему, а не просто растягивал губы в дежурной улыбке. И от этого зрелища у Пиастри потеплело где-то в районе солнечного сплетения.       Норрис наигранно прикрылся руками, будто Оскар не видел его голым никогда до этого. Жест был настолько нелепый, что Оскар едва не закатил глаза, хотя губы предательски дернулись в улыбке. И, всё еще играя в эту странную, непонятно кем придуманную игру, Ландо протянул с нарочитым возмущением:              — Не смотри!!! Я голый!              Он тут же хихикнул тем самым смехом, который у него всегда получался чуть громче нужного и оттого казался совершенно обезоруживающим, и двинулся в сторону комнаты, держась от Оскара на приличном расстоянии, словно тот и правда мог наброситься на него в любую секунду. Оскар проводил его взглядом, мысленно отметив, что это «приличное расстояние» было, по сути, нихуя не приличным, а скорее откровенно дразнящим.              — Щас я оденусь и приду, — бросил Ландо через плечо, уже скрываясь в дверном проеме.              Через пару минут, Оскар успел лишь дойти до дивана и тяжело опуститься на него, всё еще пытаясь привести мысли в порядок, Ландо влетел обратно в гостиную всё так же босиком, только теперь на нем была обтягивающая торс черная футболка, которая подчеркивала каждую линию плеч и груди до неприличия откровенно, и совершенно нелепые домашние штаны. Слишком свободные, слишком широкие, явно на размер больше, чем нужно, и оттого болтающиеся на бедрах. Сочетание вышло настолько дурацким и одновременно настолько типично его, что Оскар едва не фыркнул.       Но от глаз Пиастри не скрывалось ничего. Стоило Ландо переступить порог комнаты, как взгляд Оскара абсолютно непроизвольно, он бы поклялся в этом чем угодно, зацепился за то, что виднелось под тонкой тканью этих дурацких штанов. Очертания были слишком отчетливыми, чтобы остаться незамеченными, и мозг Оскара, всё еще не до конца справившийся с предыдущей картиной, выдал единственное, что пришло в голову, раньше, чем он успел подумать:              — Ты че, без трусов?              — Издеваешься? — с этими словами кудрявый, ни капли не смутившись, оттянул резинку штанов и продемонстрировал трусы Calvin Klein.              Оскар моргнул очень медленно, потому что то, как Ландо сделал это совершенно естественно, будто показывать ему свое белье было самым обычным делом на свете, почему-то выбило из колеи сильнее, чем всё предыдущее вместе взятое. И он понял, что этот вечер, кажется, будет пиздец каким долгим.       Оскар даже не понял, в какой именно момент Ландо оказался рядом. Кажется, он просто моргнул, а этот кудрявый засранец уже стоял перед ним, почти вплотную, упираясь коленом в край дивана между его разведенных бёдер. И расстояние, которое ещё недавно было «откровенно дразнящим», схлопнулось до нуля. Оскар физически ощутил, как этот жар от смуглой кожи просачивается сквозь тонкий хлопок его собственной футболки. В нос ударил гель для душа, и Оскару пришлось сделать короткий, рваный вдох через нос, чтобы хоть как-то удержать остатки самоконтроля.       Ландо смотрел на него сверху вниз, и это было до абсурда неправильно, потому что Пиастри привык смотреть на него сверху вниз. Привык к тому, что Ландо всегда чуть ниже. Но сейчас, стоя над сидящим Оскаром, Норрис вдруг оказался в непривычной, странно доминирующей позиции, и от этого у Пиастри что-то сжалось в животе.              — Ты чего такой напряжённый? — голос Ландо прозвучал тихо и в этом шёпоте сквозила знакомая насмешка.              И пока Оскар искал слова, которых, как назло, не находилось, Ландо протянул руку и невесомо, едва касаясь подушечками пальцев, провёл по его скуле. Движение было медленным, каким-то ленивым, и Оскар почувствовал, как кожа под этим прикосновением мгновенно вспыхнула жаром, как веки непроизвольно потяжелели, а ресницы дрогнули. Он сам не заметил, как чуть подался вперёд, вжимаясь лицом в эту горячую ладонь, и замер, прикрыв глаза, позволяя себе эту секундную слабость.              — А ты чего такой самоуверенный? — голос Пиастри прозвучал выше, чем он рассчитывал.              Ландо улыбнулся всё той же широкой с щербинкой улыбкой, и вместо ответа вдруг ловко, одним движением, оседлал бёдра Оскара. Колени Ландо вжались в диванную обивку по обе стороны от него, и Оскар почувствовал вес чужого тела. Он рефлекторно, чисто на автомате, положил ладони на чужие бёдра, чувствуя под пальцами тонкую, нежную ткань домашних штанов, а под ней — жар кожи. Тот самый жар, от которого у него всегда сносило крышу быстрее, чем он успевал вспомнить хоть одну причину, почему это — плохая идея.       Руки Ландо тут же взметнулись вверх, и Оскар даже не успел осознать, что происходит, как чужие ладони требовательно, но не грубо обхватили его лицо, заставляя запрокинуть голову и посмотреть снизу вверх. И от этого жеста, от того, как большие пальцы Ландо легли на его скулы, чуть надавливая, фиксируя, у Оскара перехватило дыхание. Он почувствовал себя пойманным в ловушку, из которой совершенно не хотел выбираться.              — Я не самоуверенный, — Ландо чуть наклонился вперёд, и теперь их лица разделяли какие-то жалкие сантиметры, а его дыхание, горячее и чуть отдающее мятной пастой, обожгло губы Пиастри. — Я просто знаю, чего ты хочешь, Оска.              И это «Оска» прозвучало так по-домашнему, так интимно, поэтому все, что Оскар старательно запирал где-то глубоко внутри, рвануло наружу.       Он перехватил инициативу слишком резко для человека, который секунду назад выглядел так, будто его застали врасплох. Его ладони с бёдер Ландо скользнули вверх, задирая футболку, проходясь по горячей, всё ещё чуть влажной коже, и Норрис вздрогнул и чуть выгнулся, подаваясь навстречу прикосновениям. Но Оскар не дал ему насладиться контролем. Он подался вперёд всем корпусом, вынуждая Ландо слегка отклониться назад, теряя равновесие, и в ту же секунду его пальцы крепко, но не до боли сомкнулись на обоих запястьях кудрявого.       Ландо замер, его глаза, и без того тёмные, сейчас казались почти чёрными из-за расширившихся зрачков, и он смотрел на Оскара с каким-то пьянящим, сводящим с ума предвкушением.       Пиастри медленно потянул его запястья вверх, заводя их над головой Ландо, и тот даже не сопротивлялся. Просто подчинился с какой-то обезоруживающей, совершенно не свойственной ему покладистостью. И вот тут Оскара прострелило осознанием: он шире, он выше, а его плечи, он знал это, потому что не раз ловил взгляды Ландо, задерживающиеся на них слишком долго, были ощутимо массивнее. Но руки у Ландо были больше. Это было то, что Оскар заметил уже очень давно, то, над чем он рефлексировал по пьяни, разглядывая чужие ладони, пока Ландо что-то эмоционально рассказывал, размахивая ими перед его лицом. И сейчас это знание отозвалось где-то глубоко внутри возбуждающей пульсацией.       Ландо, словно прочитав его мысли, медленно, понимающе улыбнулся, и одним движением вывернулся из его хватки. Потому что Оскар сам позволил, засмотревшись на то, как играют мышцы под загорелой кожей. А в следующую секунду он уже почувствовал, как одна единственная горячая ладонь Норриса смыкается на его собственных запястьях, которые он по инерции держал всё ещё поднятыми.       Он перехватил его обе руки одной ладонью. Дыхание Оскара сбилось окончательно. Он посмотрел на свои запястья, зафиксированные над головой, потом перевёл взгляд на невозможное, красивое лицо Ландо, и в его голове не осталось ни одной связной мысли. Там было только ощущение этой большой, надёжной ладони, что держала его так крепко и в то же время так нежно, будто он был чем-то невероятно ценным.              — Ты… — начал было Оскар, но голос сорвался, превратившись в жалкий выдох.              — Я, — эхом отозвался Ландо, наклоняясь ближе, и его губы мазнули по уголку рта Оскара, заставляя того инстинктивно дёрнуться вперёд в попытке поймать полноценный поцелуй. Но Норрис не дал, он отстранился ровно настолько, чтобы их взгляды встретились, и прошептал, всё ещё удерживая его запястья одной рукой:              — Скажи, чего ты хочешь.              И Оскар, который никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял себе говорить то, что у него на уме, который привык глушить всё внутри, который построил вокруг себя стену из сдержанности и вежливости, вдруг услышал свой собственный голос, совершенно ему не принадлежащий:              — Тебя. Я хочу тебя, Норрис.              На этот раз Ландо улыбнулся без привычной дурашливости, без насмешки, а с какой-то нежностью, от которой у Оскара защемило в груди. Он отпустил его запястья, но лишь для того, чтобы в ту же секунду быть подхваченным под бёдра ладонями Пиастри, который, освободившись, наконец-то взял то, что хотел.       Оскар вжал Ландо в диван всем своим весом, нависая сверху, и теперь уже он чувствовал себя на своём месте. Чувствовал, как чужие ноги обвиваются вокруг его талии, как пятки упираются ему в поясницу, притягивая ближе, ещё ближе, пока между их телами не осталось совсем никакого пространства. Ландо застонал тихо, в самое ухо Оскара, и этот звук прокатился по его телу, оседая где-то внизу живота тяжестью.       Пиастри позволил себе забыться. Позволил своим рукам исследовать каждый сантиметр чужого тела — от выступающих ключиц, которые он обводил губами, до острых тазовых костей, в которые вжимался пальцами с отчаянной жадностью. Его ладони задирали футболку Ландо всё выше, пока та не оказалась отброшена куда-то в сторону, и его пальцы скользнули под резинку этих нелепых, бесконечно раздражающих штанов, стягивая их вниз слишком медленно для того, чтобы это можно было назвать нетерпением, и слишком мучительно для того, чтобы это можно было назвать просто лаской.       Ландо извивался под ним, и его руки блуждали по спине Оскара, сминая ткань футболки, забираясь под неё, оставляя на разгорячённой коже длинные, чуть царапающие следы ногтей. А потом он снова, в какой-то момент, поймал оба запястья Оскара, на этот раз заведя их за его спину, фиксируя одной рукой где-то в районе поясницы, пока сам приподнимался навстречу, толкаясь бёдрами вверх, выбивая из Пиастри глухой, сорванный стон.              — Нравится? — выдохнул Ландо ему в губы, и его зрачки были настолько расширены, что радужка казалась тонким ободком.              — Замолчи, — Оскар не узнал собственный голос, полный нежности, которую он так и не научился скрывать.              И он поцеловал его, кусая губы и тут же проводя языком по месту укуса, чувствуя, как Ландо стонет ему в рот, как его бёдра снова толкаются вверх, ища трения. Оскар, освободив руки, стянул с себя футболку, отбрасывая её туда же, где уже валялись штаны Норриса.              — Какой же ты нетерпеливый, — выдохнул Ландо, но его голос дрогнул на последнем слоге, выдавая его.              Оскар ничего не ответил, ему было не до слов. Его ладони скользнули вниз, подцепляя резинку Calvin Klein, и он стянул их резко, без предупреждения, заставив Ландо охнуть и инстинктивно вскинуть бёдра. Теперь между ними совсем ничего не было, и Оскар на мгновение замер, разглядывая открывшуюся картину с каким-то голодным вниманием. Загорелая кожа Ландо резко контрастировала с более бледной — там, где её обычно скрывала одежда, и эта граница, этот переход от золотистого к молочному, почему-то показался Оскару самым эротичным, что он когда-либо видел в своей жизни.              — Насмотрелся? — Ландо попытался съязвить, но вышло жалко.              — Нет, — коротко бросил Оскар, и в его голосе не было ни капли шутки.              Он наклонился ниже, упираясь предплечьями по обе стороны от головы Ландо, и тот снова, то ли по привычке, то ли из какого-то неосознанного желания, попытался перехватить инициативу. Его руки скользнули вверх по груди Оскара, прошлись по плечам, зарылись пальцами в волосы на затылке, чуть сжимая, заставляя Пиастри запрокинуть голову. Оскар позволил ровно на пару секунд. А потом его собственные пальцы сомкнулись на запястьях Ландо, и он перехватил их, отводя в стороны и прижимая к диванным подушкам.       Ландо дёрнулся скорее рефлекторно, чем осознанно, но хватка Оскара была сильной. Не причиняющей боли, но и не оставляющей ни единого шанса вырваться.              — Лежи, — произнёс Пиастри низко.              И Ландо замер, глядя на него снизу вверх расширенными, потемневшими глазами, и Оскар почувствовал, как чужое тело под ним обмякло, расслабилось, принимая его контроль. И от этого осознания у него самого перехватило дыхание.       Он медленно провёл языком по шее Ландо от ключицы до самого уха, чувствуя, как под его губами бешено бьётся пульс, как кожа покрывается мурашками, как Ландо шумно, прерывисто выдыхает и подаётся бёдрами вверх, ища хоть какого-то контакта. Но Оскар чуть отстранился, не давая ему желаемого, и услышал тихий, почти жалобный стон разочарования.              — Оскар, блять… — голос Ландо сорвался на шёпот, полный отчаянной мольбы, которую он никогда бы не произнёс вслух при других обстоятельствах.              — Что? — Оскар оторвался от его шеи и посмотрел прямо в глаза, и в его взгляде читалось что-то тёмное, собственническое. — Что ты хочешь, Норрис?              Ландо нервно, быстро облизал губы, и Оскар проследил за этим движением с таким голодом, что у него самого потемнело в глазах.              — Я хочу, чтобы ты уже перестал дразниться и сделал хоть что-то, — выпалил Ландо, и в его голосе смешались раздражение и возбуждение. Оскар едва не усмехнулся.              — Хоть что-то? — он чуть наклонил голову, изображая задумчивость, хотя его пальцы уже скользнули вниз, проходясь по рёбрам, по животу, задерживаясь на тазовых косточках и надавливая ровно настолько, чтобы Ландо выгнулся.              — Оскааар, — протянул тот, и это прозвучало так жалобно, так нуждающеся, что Пиастри наконец сжалился.              Оскар отпустил его запястья не сразу, а постепенно, сначала ослабляя хватку, давая крови прилить обратно к онемевшим пальцам, и Ландо тихо выдохнул, то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Но Пиастри не дал ему даже секунды на передышку. Его всё ещё горячие ладони скользнули вниз по рукам Ландо, прошлись по предплечьям, задержались на талии. Пальцы Оскара сомкнулись на ней крепко, уверенно, и он почувствовал, как под его ладонями напряглись косые мышцы живота. Ландо инстинктивно втянул живот, реагируя на прикосновение.              — Переворачивайся, — голос Оскара прозвучал глухо.              Он послушался слишком медленно для человека, который минуту назад умолял продолжать. Ландо начал переворачиваться. Сначала повернул голову вбок, утыкаясь щекой в подушку, и Оскар заметил, как дрогнули его ресницы. Потом Ландо повёл плечом, и движение это вышло каким-то плавным, будто он не подчинялся, а позволял себя вести. Его лопатка выступила под загорелой кожей, когда он перенёс вес на правое предплечье, и Оскар, не сдержавшись, провёл по ней пальцами, чувствуя, как под его подушечками перекатываются мышцы, как кожа Ландо покрывается мурашками, как тот на секунду замирает, прикрыв глаза, будто это прикосновение было чем-то большим, чем просто движением пальцев.       Ландо перевернулся на живот не сразу, а в два этапа, сначала на бок, и в этот момент Оскар увидел его профиль: приоткрытые губы, влажные и припухшие, сбившееся дыхание, кадык, дёрнувшийся вверх-вниз, когда он сглотнул. А потом Ландо окончательно лёг, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и замер. Его спина теперь была полностью открыта взгляду Оскара — линия плеч, сужающаяся к талии, ложбинка позвоночника, проступающая под тонкой, всё ещё чуть влажной после душа кожей, две ямочки над копчиком, в которые Оскару хотелось вжаться большими пальцами до синяков. Ландо лежал неподвижно, но его дыхание выдавало ожидание. Он ждал, что Оскар сделает дальше.       Он положил ладони на икры Ландо, сначала левую, потом правую и почувствовал, как напряглись мышцы под его прикосновением. Провёл вверх, и Ландо чуть согнул ногу в колене, будто приглашая его ладони двигаться дальше. Оскар не отказал, его пальцы скользнули по задней поверхности бёдер сначала невесомо, едва касаясь, так что светлые волоски на коже Ландо встали дыбом, а потом с нажимом, разминая, считывая каждую точку напряжения и задерживаясь на ней ровно до тех пор, пока она не исчезала.       Ландо прерывисто выдохнул в руку, почти всхлипнув, и чуть развёл бёдра в стороны. Всего на пару сантиметров, но этого было достаточно, чтобы Оскар понял: можно всё. И от этого молчаливого, без единого слова, позволения у него перехватило дыхание так сильно, что пришлось на секунду зажмуриться.       Он склонился ниже, нависая над телом Ландо, и упёрся ладонями по обе стороны от его грудной клетки. Грудью он почти касался чужой спины, ещё немного, и контакт стал бы полным, но Оскар выдержал это расстояние. Выдержал, чтобы Ландо почувствовал жар его тела, не прикасаясь к нему, чтобы помучился, чтобы сам потянулся назад, сокращая эти жалкие сантиметры.       И Ландо потянулся, медленно прогнулся в пояснице, и его ягодицы коснулись паха Оскара. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы у обоих вырвался синхронный стон.              — Блять, Норрис… — выдохнул Оскар, и его голос дрогнул.              Он выпрямился, но лишь для того, чтобы снова положить ладони на тело Ландо — на этот раз на ягодицы. Провёл по ним пальцами, разминая, чуть разводя в стороны, и Ландо снова выгнулся, подставляясь. Кожа здесь была чуть прохладнее, чем на спине и от этого контраста под пальцами внутри Оскара что-то перемкнуло. Он сжал сильнее, чем планировал, оставляя красноватые следы, и Ландо тихо застонал в сгиб локтя от удовольствия, граничащего с болью ощущения, которое он, кажется, любил.       Оскар смотрел на него сверху вниз, и в груди разливалось что-то горячее, от чего пальцы наливались тяжестью, а дыхание становилось рваным и поверхностным. Ландо лежал под ним расслабленный, податливый, абсолютно открытый, и само это зрелище отдавалось где-то внизу живота ноющей пульсацией, от которой хотелось то ли зажмуриться, то ли, наоборот, смотреть не отрываясь, впитывая каждую деталь, каждую тень, каждое движение мышц под смуглой кожей.       Он провел ладонями по ягодицам Ландо еще раз, медленнее, чем в первый, с нажимом, разминая большими пальцами напряженные мышцы, чувствуя, как Ландо чуть подается назад, навстречу его рукам, как его дыхание сбивается, превращаясь в короткие, рваные выдохи, которые он все еще пытается глушить, утыкаясь лицом в сгиб локтя. Оскар проследил взглядом за тем, как двигаются его лопатки под загорелой кожей вверх-вниз в такт дыханию, и ему захотелось провести по ним языком, оставить влажную дорожку вдоль позвоночника, почувствовать привкус чужой кожи на губах. Но он сдержался, потому что в голове уже зрело кое-что другое, и это «другое» требовало от него чуть больше выдержки, чем он привык проявлять в такие моменты.       Его правая ладонь скользнула ниже, и Ландо дернулся едва заметно, но достаточно, чтобы Оскар это почувствовал. Он чуть развел ягодицы Ландо в стороны, и тот инстинктивно сжался, а потом так же быстро расслабился, позволяя, и от этого Оскара потемнело в глазах. Он сглотнул и медленно провел подушечкой большого пальца по ложбинке между ягодиц, надавливая ровно настолько, чтобы Ландо почувствовал давление, но не более.              — Блять, Оска… — голос Ландо прозвучал глухо, приглушенно, и он чуть приподнял голову, поворачивая ее вбок, так что Оскар увидел его профиль: приоткрытые, влажные губы, разрумянившуюся скулу, ресницы, слипшиеся от влаги в уголках глаз.              — Тихо, — выдохнул Оскар. — Я хочу растянуть тебя как следует.              Ландо снова уронил голову на сгиб локтя, но на этот раз Оскар услышал тихий, едва различимый смешок полный предвкушения.              — Ну так давай, Пиастри, — пробормотал он в руку, и в его голосе прорезалась знакомая дерзость, которую Оскар так любил. — Чего ты ждешь?              Оскар не ответил, вместо этого он наклонился ниже, упираясь левым предплечьем в подушку рядом с головой Ландо, и его правая рука скользнула вверх, к лицу кудрявого. Он провел пальцами по губам Ландо сначала невесомо, едва касаясь, чувствуя, как они чуть приоткрываются навстречу, а потом надавил сильнее, проталкивая указательный и средний пальцы внутрь, в горячую, влажную глубину рта.       Ландо застонал, и звук этот прокатился по телу Оскара волной жара. Он почувствовал, как язык Ландо обвивается вокруг его пальцев, как губы смыкаются плотнее, как кудрявый начинает сосать, и это было до того грязно, до того откровенно, что у Оскара на мгновение перехватило дыхание. Он замер, глядя на то, как пальцы исчезают меж припухших губ Ландо, как тот чуть двигает головой, насаживаясь ртом на его руку, как прикрывает глаза от удовольствия, и на секунду Оскар забыл, зачем он вообще это начал. Забыл, что планировал просто смочить пальцы.              — Блять, Норрис, — выдохнул он, и это прозвучало жалобно, — ты делаешь это специально.              Ландо в ответ лишь сильнее сжал губы, и Оскар почувствовал, как язык проходит между его пальцами, разводя их в стороны, как зубы чуть прикусывают костяшки, и его терпение лопнуло. Он резко вытащил пальцы изо рта Ландо, и тот недовольно застонал, пытаясь поймать их губами, но Оскар уже перенес вес на правое предплечье, возвращаясь к тому, зачем он вообще все это затеял.       Его влажные, блестящие от слюны пальцы скользнули вниз, и на этот раз он не стал медлить. Провел по ложбинке между ягодицами, нащупывая нужное место, и надавил сначала легко, едва обозначая давление, а потом сильнее, чувствуя, как мышцы Ландо сначала сопротивляются, сжимаются, а затем медленно расслабляются, пропуская его внутрь.       Ландо втянул воздух сквозь зубы, и его спина напряглась. Оскар видел, как проступили мышцы вдоль позвоночника, как лопатки сдвинулись чуть ближе друг к другу, как побелели костяшки на руке, которую Ландо все еще прижимал к лицу.              — Расслабься, — прошептал Оскар, и его свободная рука легла на поясницу Ландо, поглаживая, успокаивая, — дыши, Ландо. Просто дыши.              Ландо прерывисто выдохнул, и Оскар почувствовал, как мышцы под его пальцами наконец поддаются, как он проскальзывает глубже и от ощущения этого жара, этой тесноты, этого невероятного, невыносимого контакта у него самого перехватило дыхание.              — Вот так, — выдохнул он, и его голос дрогнул, — вот так, хорошо.              Он начал двигаться медленно давая Ландо привыкнуть, чувствуя, как с каждым движением сопротивление становится чуть меньше, как мышцы расслабляются все больше, как Ландо начинает подаваться назад, навстречу его пальцам. Оскар добавил второй палец, и Ландо застонал не сдерживаясь.              — Еще, — выдохнул Ландо, — Оскар, пожалуйста, еще.              Оскар добавил третий палец, и на этот раз Ландо всхлипнул, но не от боли, Оскар знал, как отличить один звук от другого, выучил это за те разы, что они были вместе. Это был всхлип чистого удовольствия, от которого у Оскара в паху запульсировало с такой силой, что ему пришлось на секунду зажмуриться, чтобы не кончить прямо здесь и сейчас, даже не начав.       Он двигал пальцами внутри Ландо, разводя их, растягивая, и чувствовал, как тот дрожит под ним всем телом, как его бедра подрагивают, как дыхание превращается в частые, рваные всхлипы, как пальцы его свободной руки вцепляются в подушку с такой силой, что костяшки белеют. Оскар наклонился ниже, прижимаясь губами к позвоночнику Ландо, проводя языком по выступающим позвонкам, чувствуя вкус его кожи, и Ландо выгнулся под ним, подаваясь назад, насаживаясь на его пальцы еще глубже.              — Хватит, — голос Ландо сорвался, — хватит, Оскар, я готов. Просто… блять, просто сделай это уже.              Оскар вытащил пальцы медленно, чувствуя, как мышцы Ландо сжимаются вокруг пустоты, и тот застонал разочарованно, но Оскар уже не слушал. Он поднялся на колени, стягивая с себя оставшуюся одежду, боксеры полетели куда-то в сторону, присоединяясь к вороху футболок и штанов на полу, и он на секунду замер, глядя на Ландо, распластанного перед ним на диване.       Это было красиво. Загорелая спина, блестящая от испарины, чуть разведенные бедра, красноватые следы от его пальцев на ягодицах, и лицо, повернутое вполоборота, с приоткрытыми губами и глазами, полными такого неприкрытого, отчаянного желания, что у Оскара все внутри перевернулось.              — Ты такой красивый, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать, и он тут же пожалел об этом, потому что Ландо улыбнулся и в его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего у Оскара защемило в груди.              — Ты тоже ничего, Пиастри, — прошептал Ландо, и его голос был полон нежности, которую он, кажется, сам не ожидал услышать.              Оскар наклонился к нему, прижимаясь всем телом, и Ландо чуть развел бедра шире, приглашая. Оскар вошел медленно, давая ему привыкнуть, чувствуя, как горячие, тесные мышцы обхватывают его, сжимаются, и от этого ощущения у него перехватило дыхание, а перед глазами поплыли цветные пятна. Ландо застонал громко, не сдерживаясь, и подался назад, насаживаясь глубже, и Оскар, не ожидавший этого, охнул и инстинктивно толкнулся вперед, входя до конца.       На секунду они оба замерли, привыкая к ощущениям, к этой тесноте, к этому жару, к этому невероятному, невозможному чувству близости, от которого у обоих сбивалось дыхание. Оскар слышал, как колотится его собственное сердце, чувствовал, как пульс отдается в висках, и ему казалось, что еще немного, и он просто сойдет с ума от переизбытка чувств.              — Двигайся, — выдохнул Ландо, и Оскар подчинился.              Он начал двигаться сначала размеренно, длинными, глубокими толчками, от которых Ландо всхлипывал и вжимался лицом в подушку, а потом быстрее, сбиваясь с ритма, теряя контроль, потому что Ландо двигался ему навстречу, подавался назад, сжимался вокруг него, и это было слишком хорошо, чтобы сдерживаться.       Оскар наклонился ниже, прижимаясь грудью к спине Ландо, и его губы нашли чужое ухо. Он прикусил мочку, чувствуя, как Ландо дернулся под ним, и прошептал:              — Ты такой тесный, блять.              Ландо застонал в ответ и сжался вокруг него сильнее, и Оскар почувствовал, как по его телу пробежала горячая волна, оседая где-то внизу живота, приближая его к разрядке слишком быстро, гораздо быстрее, чем он планировал.              — Скажи мне, — выдохнул он в ухо Ландо, — скажи, что тебе нравится.              — Блять, Оскар, — голос Ландо сорвался, и он повернул голову, так что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, — мне нравится все. Все, что ты делаешь. Просто не останавливайся.              Оскар не остановился. Он двигался быстрее, жестче, входя в Ландо с такой силой, что диван жалобно скрипнул под ними, и Ландо двигался назад, встречая каждый толчок, сжимаясь вокруг него, и издавал звуки, от которых у Оскара темнело в глазах. Это были не стоны даже, это были всхлипы, смешанные с грязными, сбивчивыми мольбами, от которых у Оскара внутри все переворачивалось.              — Да, вот так, блять, еще, Оскар, пожалуйста, глубже, да, да, да…              В какой-то момент Оскар почувствовал, что еще немного, и он просто не выдержит. Он замедлился, выходя почти полностью и снова входя, и Ландо недовольно застонал, пытаясь толкнуться назад, но Оскар удержал его за бедра.              — Я хочу, чтобы ты был сверху, — выдохнул он.              Ландо замер, а потом повернул голову, глядя на него через плечо с выражением, в котором смешались удивление и возбуждение.              — Серьезно? — его голос прозвучал хрипло, и Оскар кивнул, чувствуя, как щеки заливает румянец.              — Да. Я хочу видеть тебя.              Ландо улыбнулся все той же дурацкой, широкой улыбкой с щербинкой, от которой у Оскара всякий раз что-то переворачивалось внутри, и одним плавным движением перевернулся на спину, утягивая Оскара за собой.       Теперь они лежали лицом к лицу, и Оскар, глядя на Ландо сверху вниз, на его разрумянившиеся щеки, припухшие губы, расширенные зрачки, слипшиеся от пота кудри, чувствовал, как сердце колотится во всем теле. Ландо протянул руки, обхватывая его лицо ладонями, и притянул к себе для поцелуя.              — Давай, — прошептал Ландо в его губы, — я хочу сверху.              Они поменялись местами, и это вышло неуклюже, как всегда бывает, когда двое людей пытаются сменить позу, не разрывая контакта. Ландо закинул ногу через бедро Оскара, перекатываясь, и тот поймал его за талию, помогая, направляя, и вот уже Ландо сидел на нем сверху, упираясь ладонями в его грудь, и смотрел вниз с выражением, от которого у Оскара замерло сердце.       Ландо медленно опустился, насаживаясь на него, и Оскар громко, не сдерживаясь застонал, потому что этот угол, эта глубина, это ощущение Ландо, берущего его полностью, были невыносимы. Ландо начал двигаться, и это было совершенно иначе, чем когда Оскар был сверху. Это было более хаотично, более рвано, но и более интимно, потому что теперь Оскар видел его лицо, видел, как приоткрываются губы, как закатываются глаза, как дрожат ресницы.       Ландо двигался на нем, и его бедра вздымались и опускались в ритме, который он задавал сам, и Оскар вжимался пальцами в его бедра, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как Ландо сжимается вокруг него с каждым движением.              — Блять, Ландо, — выдохнул Оскар, и его голос прозвучал сдавленно, — я не… я долго не…              — Давай, — Ландо наклонился ниже, упираясь ладонями в его плечи, и теперь их лица были совсем близко, — кончай, Оскар.              И этих слов оказалось достаточно. Оскар кончил с глухим стоном, вжимаясь пальцами в бедра Ландо с такой силой, что наверняка оставил следы, и чувствуя, как его накрывает волной, от которой перед глазами все побелело, а в ушах зашумело. Он смутно осознавал, что Ландо продолжает двигаться на нем, замедляясь, позволяя ему продлить ощущения, и от этого у него защипало в уголках глаз.       Ландо остановился и замер, все еще сидя на нем, и Оскар, все еще не до конца пришедший в себя, посмотрел на него снизу вверх. Ландо тяжело дышал, его грудь вздымалась и опускалась, на коже блестели капельки пота, а глаза смотрели на Оскара с выражением, в котором читалась и нежность, и возбуждение, и легкая, едва заметная дразнящая улыбка.              — Ты кончил, — сказал Ландо, и это не было вопросом.              — Ага, — выдохнул Оскар, и его голос прозвучал совершенно разбито.              — А я нет, — Ландо улыбнулся шире.              Оскар вместо ответа приподнялся на локтях, и Ландо, поняв его намерение, позволил ему выйти, перекатываясь на спину и утягивая Оскара за собой. Теперь уже Ландо лежал на спине, разметавшись по подушкам, а Оскар сползал вниз, оставляя дорожку из поцелуев на его груди, на животе, на тазовых косточках, чувствуя, как мышцы Ландо напрягаются под его губами, как тот задерживает дыхание в ожидании.              — Оскар, — выдохнул Ландо, и в его голосе больше не было ни дразнящих ноток, ни дерзости.              Оскар не заставил его ждать. Он взял Ландо в рот, чувствуя на языке солоноватый вкус смазки, и Ландо застонал не сдерживаясь, его пальцы тут же зарылись в волосы Оскара.       Оскар двигался медленно, размеренно, беря его глубоко до самого горла, а потом снова скользил вверх, обводя языком головку, чувствуя, как Ландо дрожит под ним всем телом. Он знал, что Ландо был уже на грани, слишком долго он его дразнил, слишком много откладывал эту разрядку, и теперь оставалось только довести его до финала.              — Блять, Оскар, да, — Ландо всхлипнул, и его бедра дернулись вверх, но Оскар удержал их, прижимая ладонями к дивану, не давая толкаться слишком глубоко. — Я сейчас… я…              Оскар в ответ лишь ускорился, работая языком активнее, и Ландо кончил так громко, что у Оскара, все еще чувствительного после собственной разрядки, снова что-то сжалось внизу живота.       Он проглотил все до капли, а потом отстранился, тяжело дыша, и уронил голову на живот Ландо, чувствуя, как тот все еще дрожит под ним, как его пальцы все еще сжимают волосы Оскара, как его дыхание постепенно выравнивается, становясь глубже и спокойнее.       Несколько минут они лежали молча. Оскар слушал, как колотится сердце Ландо или, может быть, это его собственное сердце так громыхало в ушах, и чувствовал, как на него накатывает знакомая волна спокойствия. Того самого спокойствия, которое он находил только здесь, только с этим человеком, в эти короткие, украденные у всего мира моменты.              — Оска, — голос Ландо прозвучал тихо и лениво, как всегда после секса, — ты тяжелый, слезь.              Оскар фыркнул, но послушался, перекатываясь на бок и утягивая Ландо за собой, так что теперь они лежали лицом к лицу, все еще разгоряченные, все еще мокрые от пота, но уже почему-то смущенные, будто то, что они только что делали, было чем-то совершенно обыденным, а вот эта тишина, эта близость, эти взгляды, которые они не могли отвести друг от друга, вот это было по-настоящему интимно.       Ландо протянул руку и провел пальцами по скуле Оскара тем движением, с которого все началось, и Оскар прикрыл глаза, подаваясь на прикосновение.