Мимолётное видение

Изуку Мидории было пятнадцать, и его мир сузился до размеров одной конкретной парты в третьем ряду у окна. За этой партой сидел Хитоши Шинсо — парень, который, казалось, презирал саму идею утреннего пробуждения. У него были растрёпанные фиолетовые волосы, которые торчали во все стороны, и взгляд человека, готового проклясть любого, кто заговорит с ним до первой чашки кофе. Изуку был его полной противоположностью: шумный, вечно спотыкающийся о собственные ноги, с тетрадями, забитыми хаотичными записями обо всём на свете. Они столкнулись на автобусной остановке в дождливый ноябрьский вторник. Изуку, как обычно, забыл зонт и стоял, кутаясь в тонкую школьную куртку, пока его кудрявые зелёные волосы превращались в мокрую мочалку. Хитоши подошёл молча. Он просто встал рядом, подняв над ними обоими огромный чёрный зонт-трость. — Ты простудишься, Мидория, — глухо сказал Шинсо, даже не повернув головы. — А… э… спасибо, Шинсо-кун! — Изуку покраснел до кончиков ушей, судорожно сжимая лямки своего рюкзака. Хитоши ничего не ответил, но когда подъехал автобус, он аккуратно подтолкнул Изуку вперёд, прикрывая от брызг из-под колёс. А через две недели на той же остановке, когда ударили первые настоящие заморозки, Хитоши просто взял Изуку за руку. Пальцы Мидории были ледяными, Хитоши вздохнул, открыл карман своего длинного школьного пальто и мягко потянул чужую ладонь внутрь. Там, в тесном, нагретом кармане, их пальцы переплелись впервые. Изуку тогда чуть не лишился чувств от страха и восторга, уткнулся носом в свой необъятный шарф и затараторил что-то невнятное про формулы по физике. Шинсо лишь тихо, едва слышно усмехнулся, и эта усмешка стала для Изуку началом новой жизни. Они стали парой. В пятнадцать лет любовь кажется вечной, и в их случае это не было подростковым преувеличением.

***

Переезд в Токио после школы стал для них проверкой на прочность. Университетские годы закрутили их в бешеном ритме. Они сняли крошечную квартиру в старом районе, где из окон дуло так, что зимой приходилось спать в носках и свитерах. Площадь их жилья была настолько мала, что если Хитоши открывал дверцу холодильника, Изуку на кухне уже не мог пройти к раковине. Но они были абсолютно счастливы. Изуку поступил на факультет социологии и социальной работы. Он горел идеей помогать людям, вытаскивать их из трудных жизненных ситуаций, и его тетради теперь были заполнены не школьными формулами, а планами реабилитации и психологическими терминами. Хитоши выбрал клиническую психологию. Его природное умение слушать сделали его одним из лучших студентов на курсе, хотя сам он вечно жаловался на объёмы литературы. Вечера они проводили на полу в гостиной. Изуку обкладывался учебниками, что-то бурно конспектировал, периодически вслух рассуждая о девиантном поведении, а Хитоши лежал, положив голову на его колени, и лениво переворачивал страницы тяжеленного Тома. — Если ты будешь так много бубнить, Мидория, я поставлю тебе диагноз «хроническая гиперактивность», — ворчал Шинсо, приоткрывая один глаз. — Хитоши! Я просто пытаюсь разобраться! — Изуку возмущённо всплескивал руками, но тут же мягко запускал пальцы в фиолетовые пряди мужа, перебирая их и помогая тому расслабиться после тяжёлого дня на практике. В эти моменты им казалось, что весь остальной мир с его проблемами и шумом находится где-то бесконечно далеко, за зашторенными окнами их маленького убежища.

***

Они поженились, когда им исполнилось по двадцать три. Никаких белых платьев, пышных банкетов и пятиэтажных тортов — они оба терпеть не могли излишний пафос. Регистрация прошла в тихий четверг в районном ЗАГСе. Из гостей были только мама Изуку, Инко, которая проплакала всю церемонию от счастья, и пара близких друзей из университета. Когда регистратор попросил их обменяться кольцами, у Изуку задрожали руки. Простое серебряное кольцо, которое они выбирали вместе в маленькой ювелирной лавке на углу, никак не хотело налезать на палец Хитоши из-за того, что у Изуку от волнения вспотели ладони. Шинсо мягко перехватил его руку, успокаивающе сжал запястье и сам насадил кольцо на свой палец, а затем аккуратно надел второе на палец Изуку. — Теперь ты официально привязан ко мне, Мидория. Назад дороги нет, — тихо прошептал Хитоши, наклонившись к самому уху Изуку, когда они вышли на крыльцо. — Я и не собирался бежать, — сквозь слёзы улыбнулся Изуку, бросаясь парню на шею. Хитоши обнял его так крепко, что у Изуку хрустнули рёбра. Они только что подписали договор аренды на новую, чуть более просторную квартиру, завели глупого беспородного кота с такой же взъерошенной серой шерстью, как волосы Хитоши, и были уверены, что впереди у них как минимум полвека совместной, размеренной жизни. Они строили планы: куда поедут в отпуск летом, какую мебель купят в гостиную, как отпразднуют тридцатилетие. У них было всё время мира. Так они думали.

***

В тот день шёл проливной дождь. Обычный осенний вечер, Токио задыхался в многокилометровых пробках. Хитоши задерживался в клинике — у него был сложный пациент на вечерней консультации. Изуку ждал его дома, приготовив ужин. На плите булькал любимый суп Хитоши, кот крутился у ног, выпрашивая рыбу, а по телевизору тихо шли вечерние новости. Звонок с незнакомого номера раздался в 21:42. Изуку взял трубку, ожидая услышать усталый голос мужа, который просит разогреть ужин, но вместо этого услышал сухой голос офицера полиции. — Мидория Изуку? Кем вам приходится Шинсо Хитоши? — Он мой муж… — Изуку почувствовал, как внутри противно ёкнуло сердце. — А что случилось? Он потерял телефон? — Мне жаль это сообщать, но ваш супруг попал в крупное ДТП на тридцать пятом шоссе. На скользкой дороге у грузовика отказали тормоза, произошел лобовой удар. Шинсо Хитоши скончался на месте до прибытия скорой помощи. Вам необходимо приехать на опознание. Соболезнуем. Телефон выпал из ослабевших пальцев Изуку. В ушах поднялся такой страшный, оглушительный гул, будто он сам стоял посреди той трассы в момент удара. Кастрюля с супом с грохотом перевернулась на плиту, заливая конфорки, по комнате пополз запах гари, но Изуку не шевелился. Он просто медленно осел на колени прямо на грязный кухонный линолеум. Мир, который они строили восемь лет, рассыпался в прах за одну секунду. Все планы, поездки, мечты оборвались на том конце связи.

***

После похорон Изуку перестал быть тем человеком. Из него словно вынули хребет, оставив лишь пустую, обтянувшую кости кожаную оболочку. То, что происходило с ним в последующие месяцы, нельзя было назвать скорбью — это был процесс медленного, мучительного гниения заживо. В первую очередь ушёл сон. Как только Изуку закрывал глаза, его подсознание врубало страшный, детализированный кошмар. Он не видел аварию вживую, но его мозг сам дорисовывал картины: скрежет деформирующегося металла, звук лопающегося лобового стекла, острые осколки, летящие в лицо Хитоши, и то, как жизнь уходит из этих любимых фиолетовых глаз в холодном, тёмном салоне разбитой машины. Изуку просыпался от собственного хриплого крика, задыхаясь, со лбом, покрытым холодным потом. Он садился на постели, обхватывал колени руками и начинал монотонно, страшно раскачиваться из стороны в сторону, уставившись в одну точку на стене. Он мог сидеть так до самого рассвета, не мигая, пока глаза не начинали резать от сухости. Его тело стремительно разрушалось. Аппетит исчез полностью. Любая еда казалась Изуку куском картона или тёплым пеплом. От одного запаха готовящейся пищи его начинало тошнить желудочным соком. За первые два месяца он похудел почти на пятнадцать килограммов. Некогда крепкие, округлые плечи заострились, ключицы выпирали так сильно, что казалось, будто они вот-вот прорвут истончившуюся кожу. Щеки впали, а под глазами залегли такие глубокие, фиолетово-чёрные тени, что Изуку, глядя в зеркало, с ужасом узнавал в собственном лице черты покойного Хитоши. Но это не приносило утешения, только новую порцию удушающей боли. Квартира превратилась в склеп. Изуку запретил матери и друзьям к чему-либо прикасаться. На вешалке в прихожей всё так же висело тяжёлое чёрное пальто Хитоши. В ванной стояла его синяя зубная щётка с чуть растрёпанной щетиной. На комоде лежали его наручные часы, которые остановились через три дня после аварии — Изуку просто забыл их завести, и это напоминание добивало его каждый день. Мидория мог часами сидеть на полу в прихожей, зарывшись лицом в подол пальто Хитоши. Он судорожно, до боли в лёгких вдыхал остатки его запаха — смесь дешёвого стирального порошка, табачного дыма и мятной жвачки. Когда через полгода запах окончательно выветрился, уступив место запаху пыли и заброшенности, у Изуку случилась страшная истерика. Он кричал так, что сорвал голосовые связки, превратив голос в сиплый визг, бил кулаками по паркету, сдирая кожу на костяшках в кровь, и умолял Хитоши вернуться. Кот, такой же исхудавший и дикий, забился под диван и жалобно мяукал оттуда, не узнавая своего вечно весёлого хозяина. Боль не утихала, она просто меняла форму. Из острой, режущей, как осколки стекла, она превратилась в тяжёлую, ледяную плиту, которая легла ему на грудь, мешая сделать полноценный вдох. Изуку перестал выходить на улицу. Он взял бессрочный отпуск в агентстве социальной службы. Ему было плевать на карьеру, на чужие проблемы. Какая разница, сколько людей нуждаются в помощи, если он не смог спасти единственного человека, который держал его на плаву в этом сером мире?Иногда к нему приходила слуховые галлюцинации. Находясь в полузабытьи между сном и бодрствованием, Изуку чётко слышал, как в замочной скважине поворачивается ключ. Слышал характерный шорох снимаемой куртки и глухой, уставший голос: «Я дома, Мидория». Изуку подрывался с дивана, бежал в коридор, сбивая углы, но там была лишь пустота и темнота. Он падал на колени прямо посреди прихожей, прижимал ладони к ушам и скулил, как раненый зверь, кусая губы до крови, лишь бы заглушить этот призрачный голос в своей голове. Самым страшным объектом в доме для него стало серебряное кольцо на безымянном пальце. Оно казалось ему раскалённым куском железа, который выжигал плоть, но Изуку ни разу его не снял. Он постоянно крутил его здоровой рукой, натирая кожу до мозолей и гематом. Физическая боль была его единственным способом доказать самому себе, что он ещё жив, что он не умер вместе с Хитоши на том шоссе. Каждую ночь Изуку ложился строго на левую половину кровати, оставляя правую нетронутой. Он накрывал подушку Хитоши вторым одеялом, обнимал её, утыкался носом в холодную ткань и шептал в пустоту: «Почему ты не забрал меня? Почему я должен оставаться здесь один?». Но ответом ему был лишь шум дождя за окном — точно такого же дождя, какой шёл в тот проклятый вторник, когда Хитоши навсегда ушёл в темноту, оставив Изуку догорать в пустой квартире.

***

Осень сменилась затяжной, неестественно серой зимой. В Токио редко выпадал чистый снег, чаще дороги покрывались грязной, ледяной кашей, которая напоминала Изуку о цвете асфальта в ту самую ночь. Окна в квартире Мидория перестал открывать совсем. Воздух внутри стал застойным, тяжёлым, пропитанным запахом немытого тела, кошачьего корма и заброшенности. Изуку окончательно перестал различать дни недели. Для него существовало лишь два состояния времени: подъем и "сон" Мать, Инко, пыталась приходить каждые три дня. Она звонила в дверь по сорок минут, умоляла, плакала под дверью, и Изуку в конце концов открывал — медленно. Он стоял на пороге, уставившись в пол, не реагируя на её объятия. Инко приносила домашние контейнеры с едой, пыталась убирать раскиданные по полу вещи и выкидывать скопившийся мусор. Но как только она уходила, Изуку даже не прикасался к контейнерам. Они так и оставались стоять на кухонном столе, пока еда внутри не покрывалась плотным слоем зелёной плесени. Мидория смотрел на эту плесень с каким-то тупым, отрешённым любопытством. Порой хотелось поглотить все эти застои и мучительно, медленно умирать от мерзкого отравления: блевать до потери сознания. Жизнь продолжала зарождаться и развиваться даже в испорченной еде, в то время как внутри него самого всё давно сгнило. В один из январских дней Изуку поймал себя на том, что больше не может вспомнить точные интонации голоса Хитоши. Он помнил слова, помнил фразы, но сам звук — этот низкий, с лёгкой хрипотой — начал стираться из памяти, смываемый тоннами таблеток от бессонницы, которые он глотал как конфеты. Эта мысль вызвала в нём такую дикую, животную панику, что Изуку заметался по квартире в поисках старого телефона Хитоши. Пальцы не слушались, он уронил аппарат на кафель, разбив экран, но всё же смог запустить старые голосовые сообщения в мессенджере.— «Мидория, я задержусь на пятнадцать минут, купи молока по дороге. И не забудь ключи», — прозвучал из динамика сухой, слегка искажённый записью голос. Изуку прижал динамик прямо к уху, вдавливая пластик в кожу до боли. Из его груди вырвался страшный, больной стон боли. Он включил эту запись раз. Двадцать раз. Сто раз. Он слушал её по кругу до тех пор, пока аккумулятор телефона не сел окончательно. Когда экран погас, в комнате снова воцарилась гробовая тишина, и Изуку почувствовал, как ледяная пустота внутри него расширилась, поглощая последние остатки здравого смысла. Он понял, что Хитоши умирает внутри него во второй раз, и на этот раз — окончательно.

***

К февралю слуховые галлюцинации стали постоянными спутниками Изуку. Он больше не пытался бороться с ними или проверять, реальны ли они. Разум Мидории, истощённый голодом и отсутствием нормального сна, начал конструировать собственную реальность, чтобы защитить себя от окончательного безумия, но в итоге лишь глубже погружал его в бездну. Теперь он видел его. Хитоши. Тень Шинсо сидела в кресле в углу гостиной. Это не был тёплый, живой образ из их прошлого. Хитоши из галлюцинаций Изуку выглядел так, будто сам только что поднялся из могилы: его кожа была бледной, почти прозрачной, фиолетовые волосы казались тусклыми, а на лбу темнела страшная, глубокая ссадина от удара о руль. Он не говорил с Изуку, просто сидел в темноте и молча, укоризненно смотрел на него своими впалыми глазами. — Почему ты молчишь? — хрипел Изуку, сидя на полу напротив кресла. Его голос давно превратился в надрывный сип. — Скажи хоть что-нибудь. Обругай меня. Назови идиотом, как ты всегда делал. Пожалуйста. — в глазах опять застыла вгага, — Говори же! Почему ты молчишь!? Почему ты оставил меня!? — крик переходил в еле понятный для слуха визг, но призрачный Хитоши лишь слегка наклонял голову набок, и из его разбитого виска начинала медленно сочиться тёмная, почти чёрная жидкость. Изуку зажмуривался, закрывал лицо руками, но когда открывал глаза снова — кресло было пустым. Оставался лишь серый кот, который испуганно смотрел на Изуку из-под кровати, окончательно одичав от постоянных криков и неадекватного поведения хозяина. Мидория перестал мыться. Вода, стекающая по телу, напоминала ему холодный дождь, под которым погиб его муж. Каждый поход в душ оборачивался панической атакой, во время которой Изуку задыхался, кашлял и падал на кафель, сдирая ногти о швы между плитками. В итоге он просто забросил гигиену. Его когда-то мягкие, пушистые зелёные кудри сбились в один плотный, грязный колтун, который больно тянул кожу на затылке. Ему было всё равно. Он физически ощущал, как его тело распадается вслед за его сознанием. Вслед за Хитоши.

***

Кольцо на пальце Изуку больше не прокручивалось — палец сильно распух от постоянного трения, кожа вокруг него воспалилась, покрылась мелкими кровоточащими трещинами и загрубела. Серебряный ободок буквально врос в плоть, став частью его тела, вечным клеймом его неизлечимой потери. Изуку смотрел на этот воспалённый палец и чувствовал странное, извращённое удовлетворение: его боль наконец-то стала видимой, материальной. Однажды ночью, когда за окном выла зимняя буря, Изуку подошёл к большому зеркалу в прихожей. Он не смотрелся в него несколько месяцев. То, что он увидел, заставило его замереть. На него смотрел не он. Обтянутый сухой серой кожей череп, огромные, безумные зелёные глаза, окружённые глубокими провалами черноты. Губы потрескались и запеклись в кровь. Руки походили на сухие ветки дерева. Он выглядел как живой мертвец. Изуку медленно поднял руку и коснулся холодного стекла зеркала. Его отражение сделало то же самое. — Тебя больше нет... Ты и впрям ушёл — тихо, одними губами произнёс Изуку. Это не было осознанием, принёсшим облегчение. Это был финальный диагноз. Мидория понял, что Изуку, который любил Хитоши, который учился в университете, который хотел спасать людей, погиб на том тридцать пятом шоссе вместе с Шинсо. Тот человек сгорел дотла в огне автомобильной катастрофы. А то существо, что сейчас стояло перед зеркалом, было лишь бледной, уродливой тенью, у которой не осталось ничего — ни будущего, ни прошлого, ни даже права на воспоминания, которые стирались с каждым днём. Изуку отошёл от зеркала, вернулся в спальню и в последний раз лёг на половину кровати Хитоши. Он не стал укрываться одеялом. Нам было холодно, но этот холод больше не причинял ему дискомфорта. Три полные пачки со снотворным и успокоительным за раз оказалось желудке вместе с четырьмя стаканами воды. Он закрыл глаза, чувствуя, как сознание медленно уплывает куда-то вниз, в чёрную, вязкую пустоту, где больше не было ни боли, ни воспоминаний, ни голоса Хитоши, ни самого Изуку. Огонь внутри наконец-то пожрал всё, что мог, оставив после себя лишь холодную, безжизненную золу. Теперь, они вновь вместе.

***

Инко Мидория не спала нормально с того самого октябрьского вторника. Каждую ночь, закрывая глаза в своей пустой квартире, она видела лицо сына — не того сломленного призрака, в которого он превратился сейчас, а маленького, улыбающегося Изуку, который бегал по комнате с пластмассовой фигуркой Всемогущего из комикса и кричал, что обязательно спасёт всех. Она помнила Хитоши. Боже, как хорошо она его помнила. Поначалу этот угрюмый, молчаливый мальчик с фиолетовыми волосами пугал её. Но потом она увидела, как бережно он относится к её сыну. Она помнила их школьные годы, помнила, как Хитоши терпеливо ждал Изуку у порога, пока тот в сотый раз перешнуровывал свои огромные красные кеды. Помнила их скромную свадьбу, свои слёзы облегчения и то, как Хитоши, поймав её взгляд, одними губами пообещал: «Я позабочусь о нём, тетя Инко». Он не сдержал обещания. Не по своей воле. И теперь Инко приходилось беспомощно наблюдать, как её единственный, драгоценный сын медленно, по капле убивает себя вслед за ушедшим мужем. В этот февральский день Токио накрыл ледяной шторм. Ветер швырял в стёкла электрички комья мокрого снега. Инко ехала к Изуку, сжимая в руках тяжёлую сумку с тёплым домашним бульоном и контейнерами с рисом. Её сердце колотилось в каком-то паническом, рваном ритме. В последние две недели Изуку перестал отвечать на её редкие звонки. Он просто сбрасывал вызов или оставлял телефон выключенным. Когда она подошла к двери их квартиры, её встретила мёртвая, звенящая тишина. Даже серый кот, который обычно жалобно мяукал у порога, когда она приходила, молчал. — Изуку? Сынок, это мама, — Инко постучала, но её голос прозвучал жалко и тихо на фоне воющего в подъезде сквозняка. Она вытащила из сумки дубликат ключей — Хитоши настоял на том, чтобы у неё был свой комплект, «на всякий пожарный случай». Ключ повернулся в замке с тяжёлым, ржавым скрежетом. Дверь поддалась.Из квартиры в лицо Инко сразу ударил тяжёлый, затхлый воздух склепа. Здесь пахло заброшенностью, холодом и застоявшейся гнилью. В прихожей царил полумрак. Свет из окна гостиной едва пробивался сквозь плотно задёрнутые шторы. — Изуку?.. — Инко перешагнула порог, и её нога наступила на что-то мягкое. Она опустила взгляд и чуть не вскрикнула. На полу валялось черное пальто Хитоши, которое Изуку раньше боготворил. Теперь оно было покрыто слоем пыли, а его подол был клочьями выдран — видимо, кот искал тепло. Чуть дальше, на кухне, Инко увидела стол. Контейнеры с едой, которые она приносила в прошлый раз, превратились в рассадник ядовито-зелёной плесени. На полу валялись осколки разбитого экрана телефона, пустые банки от сильнейших снотворных и успокоительных. Инко почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Слезы, которые она так долго сдерживала, обжигающей волной хлынули по щекам. — Господи, Изуку... что же ты с собой делаешь?.. — прошептала она, закрывая рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. Стоило ей пройти в комнату, в нос ударила волна еще большей вони. Перед ней, на их общей кровати лежал ее сын. Его остатки. Инко плакала долго, навзрыд, содрогаясь всем телом, пока её слёзы не высыхали прямо на бледной коже сына. Она умоляла, звала врачей по телефону дрожащими пальцами, шептала бессвязные молитвы, но Изуку больше не слышал её. Теперь он воссоединился с причиной своей кончины. Он теперь не один. Он с ним.