Хранитель

Он не помнил, как оказался здесь. Не помнил, как перестал быть тем, кем был. Не помнил даже своего имени в тот самый первый миг, когда его веки дрогнули, а свет пробился сквозь сомкнутые ресницы. Сначала была только боль. Тягучая, глубокая, словно кто-то пробил его грудь насквозь, а потом зашил обратно грубыми нитками, не заботясь о том, что внутри всё ещё кровоточит. Она пульсировала в висках, отдавалась в позвоночнике, и Твик не мог понять, что это – воспоминание или реальность. Тело ныло, словно он долго лежал на холодном камне, а каждый мускул забыл, как расслабляться. Где-то глубоко в груди, там, где должно было биться сердце, зияла пустота – не боль, нет, но странная, пугающая тишина, будто орган, который всю жизнь гонял кровь, вдруг решил, что его работа окончена. Он попытался открыть глаза, и это оказалось труднее, чем он ожидал. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали груз. Сквозь щёлочку пробился свет – невыносимо яркий, белый, почти живой. Он пульсировал, переливался, и Твику показалось на мгновение, что он видит в нём лица. Их было много, они мелькали, кричали беззвучно, искажались в причудливых тенях. Одно лицо возникло ближе других – мужское, с запавшими глазами и тонкими, злыми губами. Что-то в этом лице было до боли знакомым, и от этого Твика пронзил холод, пробравший до самых костей. Он хотел закричать, но голос не слушался. А потом свет схлынул, оставляя после себя лишь цветные пятна перед глазами, и лицо исчезло, словно его никогда и не было. Твик заморгал. Медленно, с трудом, но ему удалось приоткрыть глаза шире. Первое, что он увидел – потолок. Высокий, каменный, сводчатый. По нему тянулись трещины, похожие на карту старого мира, и в них, как живые, извивались тени от колеблющихся свечей. Камни были тёмными, почти чёрными, с серыми прожилками, которые в свете пламени казались венами огромного зверя, спящего вечным сном. Вдоль стен стояли массивные серебряные подсвечники, каждый ростом с человека. В них горели свечи – не обычные, а какие-то странные, с синеватым пламенем, которое не коптило и не трещало. Они горели ровно, спокойно, и от этого зрелища становилось одновременно уютно и жутко. Стеклянные плафоны, венчавшие каждый подсвечник, были сделаны в форме перевёрнутых лилий, и свет преломлялся в них, разбрасывая по стенам причудливые голубоватые блики, которые танцевали в такт дыханию собора. Воздух был густым, тяжёлым, почти осязаемым. Он пах ладаном – так сильно, что у Твика закружилась голова. Смешиваясь с этим ароматом, чувствовался запах старого дерева, воска и пыли, которая, казалось, веками оседала на этих камнях. Где-то далеко капала вода – мерно, ритмично, словно сердце этого места. Твик прислушался к этому звуку, и он показался ему странно успокаивающим. Кап. Кап. Кап. Как отсчёт времени, которое здесь текло иначе, чем в той жизни, которую он не помнил. Он попытался пошевелиться, и это удалось ему не сразу. Тело казалось чужим, ватным, будто он провёл в этом положении не часы, а дни. Каждая мышца ныла, словно её растягивали и скручивали в узлы. Он с трудом поднял руку – та дрожала, пальцы плохо слушались. Руки оказались непривычно лёгкими, словно он потерял половину веса. Кожа была бледная, почти светящаяся, с лёгким перламутровым отливом, которого он раньше никогда не видел. Запястье перехватывала манжета из белой, мягкой ткани, похожей на шёлк, но более плотной, почти упругой. Рукав спускался широким колоколом, скрывая плечо. Твик провёл пальцем по ткани – она была прохладной и гладкой, будто сотканной из облаков, которые на ощупь оказались реальными. Он лежал на жёсткой лежанке, покрытой грубой льняной простынёй. Под головой – подушка, набитая чем-то сухим и пахнущим травами. Он принюхался – мята, ромашка, что-то ещё, горьковатое, неузнаваемое. Твик попытался сесть, но голова закружилась, и он опёрся на локти, тяжело дыша. В груди что-то кольнуло – не сердце, нет, что-то другое, словно внутри него расправлялись невидимые крылья. Где он? Что произошло? Вопросы роились в голове, но ответов не было. Память была пуста, как чистый лист. Только смутное ощущение, что до этого света была тьма. И боль. Очень сильная боль. И вдруг он почувствовал это – лёгкое покалывание за спиной, между лопаток. Словно там, под кожей, что-то шевелилось, просыпалось. Твик попытался повернуться, чтобы разглядеть, что это, но движение далось с трудом. Он ощутил, как ткань одежды натянулась на спине, словно там было что-то, что мешало ей лежать ровно. Что-то, что он не мог увидеть, но чувствовал всем телом. Он поднял руку к затылку и провёл пальцами по волосам. Они были мягкими, светлыми – и вдруг его пальцы наткнулись на что-то тёплое, полупрозрачное, висящее в воздухе прямо над его головой. Твик вздрогнул и отдёрнул руку, но штука не исчезла. Он медленно поднял взгляд вверх, пытаясь разглядеть, что это. Над ним парил нимб. Не золотой, как на старых картинах, а полупрозрачный, бледно-голубой, переливающийся, как мыльный пузырь на солнце. Он светился изнутри мягким, пульсирующим светом, синхронным с дыханием Твика. Когда он делал вдох, нимб становился ярче; когда выдыхал – тускнел. Это было красиво. И страшно. Твик замер, пытаясь осознать увиденное. Нимб? Настоящий нимб? Над его головой? Он снова попытался пошевелить спиной, и на этот раз почувствовал, как за его плечами раскрылось что-то лёгкое, почти невесомое. Крылья. Небольшие, белые, полупрозрачные, словно сотканные из утреннего тумана. Они дрожали, словно он только что научился ими пользоваться, и Твик почувствовал, как от них исходит тепло, разливающееся по всему телу. У него были крылья. И нимб. Он был ангелом. Но он не чувствовал себя ангелом. Он чувствовал себя испуганным, потерянным мальчиком, который не помнил, как попал сюда. — Ты очнулся. Голос раздался справа – тихий, спокойный, но в нём слышалась властность. Не громкая, не навязчивая, но такая, что не хотелось перечить. Твик вздрогнул и резко повернул голову. Это движение далось ему с трудом, словно мышцы забыли, как сокращаться. В висках пульсировало, и он поморщился. Рядом с ним стоял мужчина. Высокий, худощавый, скрытый тёмной рясой цвета запёкшейся крови. Капюшон был глубоко надвинут, так что лица почти не было видно – только смутный контур подбородка и бледные руки, сложенные на груди. В руках он держал посох из тёмного дерева, который казался старше самого этого здания. Дерево было покрыто резьбой – крошечные символы, которых Твик не мог разобрать, вились по всей длине, словно змеи, сплетающиеся в вечный танец. За его спиной стояли ещё несколько фигур в таких же рясах. Они не двигались, не дышали почти – просто смотрели. Восемь монахов, застывших в полумраке, как статуи. Твику стало не по себе – он чувствовал их взгляды, даже не видя глаз. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: он уже видел такие взгляды. Холодные, оценивающие, безжалостные. От этой мысли по спине пробежал холод, и крылья инстинктивно сжались, прижимаясь к спине. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Язык был сухим, словно он не пил несколько дней. Твик облизнул губы, чувствуя, как они потрескались и покрылись коркой, и повторил попытку: — Где… я? Голос прозвучал слабо, как у ребёнка, который только учится говорить. Хриплый, чужой, не его. — Ты в Храме Двух Миров, — ответил монах. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась глубина, словно он говорил не только с Твиком, но и с чем-то за его пределами. — Главный собор королевства. Место между небом и землёй, где души встречают своё новое начало. Твик нахмурился. Эти слова ничего ему не говорили. Он не помнил ни храма, ни королевства, ни этих людей. Слово "королевство" прозвучало в его голове как эхо из далёкой сказки, которую он когда-то слышал, но забыл. — Я… я не понимаю, — прошептал он. — Кто я? Что случилось? Голос его дрогнул, и он почувствовал, как к горлу подступает ком. Он никогда не плакал – он знал это, хотя не помнил, откуда. Но сейчас слёзы были близко. Монах сделал шаг ближе. Его шаги были почти беззвучными, но в тишине собора они звучали как удары сердца. Подошвы его сандалий скользили по каменному полу, оставляя едва заметный след, и Твик почувствовал, как воздух вокруг него стал плотнее. — Ты был послан к нам, — сказал монах. — Ты – ангел-хранитель. Твоя задача – защищать того, кто рождён под знаком Льва. Ты будешь оберегать его от тьмы, которую мы не способны одолеть. Твой нимб – знак чистоты. Твои крылья – орудие защиты. Ты был избран, потому что твоя душа чиста, даже если твоя память пуста. Твик моргнул. Ангел? Он? Это звучало как насмешка. Он не чувствовал себя ангелом. Он чувствовал себя разбитым, потерянным, пустым внутри. Его душа – чиста? Он не знал, что такое чистота. Он не знал, что такое душа. Он не знал даже, кто он. — Я… я не помню, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не помню ничего. Только свет. Белый свет. И боль. И… какое-то лицо. Злое лицо. Я не знаю, чьё. Монах замолчал. В тишине снова зазвучала капель. Кап. Кап. Кап. Твик смотрел на него, пытаясь разглядеть лицо, но капюшон скрывал всё, кроме бледного подбородка и тонких губ. Губы были сжаты в тонкую линию, и Твик не мог понять, что это – сочувствие или равнодушие. — Ты вспомнишь, — сказал монах наконец. — Со временем. Когда придёт время. Некоторые воспоминания приходят с болью, но они – часть тебя. Ты не можешь от них отказаться, как не можешь отказаться от крыльев. Он сделал паузу, и Твик почувствовал, как его взгляд – невидимый, но ощутимый – проходится по его лицу. — Но сейчас ты должен знать одно: ты здесь, чтобы служить. Имя того, кого ты будешь охранять – Крейг. Он – наследный принц этого королевства. И он нуждается в тебе. Твик повторил это имя про себя. Крейг. Оно отозвалось в груди странным теплом – не тем, что согревает, а тем, что щемит. Как воспоминание о чём-то, чего уже нет, но что когда-то было важным. Сердце – если оно у него действительно было – сжалось, и он почувствовал, как крылья дрогнули, словно отзываясь на это имя. — Крейг, — повторил он вслух, и звук этого имени показался ему почти родным. Он произнёс его ещё раз, медленнее, пробуя на вкус, и почувствовал, как в груди разливается что-то, похожее на тоску. Монах кивнул и поднял руку. Его пальцы коснулись лба Твика – ледяные, как зимний ветер. Твик вздрогнул, но не отстранился. Прикосновение было странным – оно словно выжигало что-то внутри, оставляя после себя чувство пустоты. И одновременно с этим – ясности. — Ты увидишь его сегодня, — сказал монах. — Но сначала – отдохни. Твой дух ещё не сросся с этим телом. Дай ему время. Ты слишком слаб, чтобы встретиться с ним сейчас. Твик хотел возразить, сказать, что он и так слишком долго лежал, что ему нужно двигаться, дышать, понять, кто он теперь. Но усталость навалилась на него внезапно, как лавина, сметающая всё на своём пути. Веки отяжелели, тело обмякло, и он провалился в темноту, даже не успев закрыть глаза до конца. Перед тем, как сознание покинуло его, он успел заметить, как монахи разом повернулись к нему спиной и зашагали прочь, оставляя его одного в этом странном свете. Их рясы шелестели, как крылья ночных птиц, и этот звук долго ещё звучал у него в ушах, смешиваясь с мерным капаньем воды. … Он проснулся оттого, что кто-то тронул его за плечо. Легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы вырвать из глубин сна. Это прикосновение было тёплым и живым, совсем не похожим на ледяные пальцы монаха. Твик резко открыл глаза и сел, судорожно вдыхая воздух. Сердце – если оно у него было – колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. Крылья расправились сами собой, готовые к защите, и он почувствовал, как нимб над головой вспыхнул ярче, реагируя на тревогу. Рядом стоял парень. Совсем молодой, лет девятнадцати на вид, в простой льняной рубахе, кожаных штанах и лёгком кожаном доспехе, который больше походил на украшение, чем на защиту. Темные волосы торчали во все стороны, будто он только что встал с кровати и не удосужился причесаться, а на лице сияла широкая улыбка, в которой не хватало одного зуба – левого клыка. Глаза у него были ярко-голубыми, почти прозрачными, и в них светилось искреннее любопытство. — О! Ты проснулся! — сказал он радостно, и голос его звенел, как колокольчик. — А я думал, ты до вечера проспишь! Монахи сказали, что ты ангел, а ангелы, говорят, вообще не спят! Я знал, что это ерунда! Все спят, даже ангелы. Толкин проспорил мне пару серебряных монет. — После последнего предложения последовали несколько приглушенных смешков, которые эхом разлетелись по стенам храма. Твик моргнул. Слова лились из него потоком, быстрым и неудержимым, и новоиспеченный хранитель не успевал за ними. Он пытался сообразить, что происходит, кто этот странный парень и почему он так рад его видеть. — Я… кто ты? — спросил Твик, и голос его прозвучал чуть твёрже, чем раньше, хотя внутри он всё ещё дрожал. — Я Клайд! — радостно объявил парень, и его улыбка стала ещё шире, обнажая недостающий зуб. — Ну, Клайд Донован. Я рыцарь! Ну, не совсем ещё рыцарь, я только учусь, но Крейг взял меня в свою охрану, и я теперь с ним везде! Теперь ты будешь с нами, я полагаю. Если хочешь, то в будущем как-нибудь смогу вытащить тебя из замка, чтобы показать одну незатейливую вещицу, но чтобы это было только между нами! Идет?? Он приложил палец к губам, изображая тайну, и подмигнул. Твик медленно кивнул. Слова парня пролетали мимо него, как ветер, но что-то в его голосе – искренность, тепло – заставило Твика чуть расслабиться. Крылья медленно опустились, прижимаясь к спине. — А ты, значит, будешь его ангелом-хранителем, — продолжал Клайд, не замечая замешательства Твика. — Круто, да? Я всегда хотел увидеть ангела! А ты выглядишь… ну, почти как человек. Только крылья и этот нимб… он такой красивый! Светится! Можно потрогать? Он протянул руку, но Твик инстинктивно отшатнулся, и Клайд тут же отдёрнул руку, смутившись. — Ой, прости! Я не подумал! Монахи сказали, что ангелов нельзя трогать без разрешения. Прости! Твик покачал головой, чувствуя, как краска заливает его щёки. — Всё нормально. Я просто… не привык. — Ну, да! Ты же только что проснулся! — Клайд снова заулыбался, и его голос стал чуть тише, словно он делился секретом. — Я должен отвести тебя к Крейгу. Он ждёт. Принц такой серьёзный, знаешь? Постоянно хмурится. Но ты не бойся! Он не из кусачей породы. Ну, только если очень разозлится, но наш дорогой Крэйг редко злится. Ну, на самом деле часто.. Но тебя это обойдет стороной! Наверное. Твик сглотнул. Он не был готов ни к кому, особенно к наследному принцу. Но выбора не было. Крылья за его спиной слегка дрогнули, нимб мигнул, и он почувствовал, как в груди разливается странное спокойствие. — Хорошо, — сказал он. — Веди. Клайд радостно кивнул и зашагал вперёд, но остановился уже у входа. — Кстати, Твик! Я запомнил твоё имя! Монахи сказали, что тебя так зовут. Твик Твик, да? Прикольно! Твик почувствовал, как на его губах появляется слабая улыбка. — Да, наверное. — Пойдём! — Клайд махнул рукой. — Наш дорогой принц достаточно тебя ждал! Твик, покачиваясь, последовал за ним, впервые покидая этот странный храм и шагая навстречу своему новому миру. … Они шли по длинным каменным коридорам. Пол был выложен тёмным камнем с серыми прожилками, и шаги Твика – почти бесшумные – отдавались лёгким эхом. Вдоль стен висели гобелены – древние, выцветшие, но всё ещё яркие в своём величии. На них изображались сражения: рыцари в доспехах на белых конях, драконы с чешуёй, переливающейся всеми цветами радуги, короли с коронами из звёзд. Один из гобеленов особенно привлёк внимание Твика – на нём был изображён ангел. Белокрылый, с золотым нимбом, он парил над полем битвы, и от его света разбегались тени врагов. Твик остановился, разглядывая выцветшие нити. Ангел на гобелене был улыбающимся, уверенным, сильным. Он не был похож на Твика. Твик чувствовал себя сломленным, слабым, и крылья за спиной казались ему тяжёлыми, словно они были сделаны из камня. — Красиво, да? — спросил Клайд, заметив его взгляд. — Это наш самый старый гобелен. Он висит здесь уже сотни лет. Говорят, на нём изображён первый ангел-хранитель. Он спас это королевство от тёмных сил. С тех пор каждый ангел, который приходит сюда, становится легендой. Твик кивнул, хотя слова Клайда лишь усилили его неуверенность. Легендой? Он не чувствовал себя легендой. Он чувствовал себя потерянным ребёнком. Они прошли мимо высоких арочных окон, за которыми виднелась синева неба и белые кучерявые облака - такие же бледные, как лицо Твика. За окнами раскинулся город – каменные дома с красными черепичными крышами, узкие улочки, по которым сновали люди, похожие на муравьёв. Где-то вдали возвышалась башня с флагом – золотой лев на синем фоне. Королевский герб. Твик смотрел на этот город и чувствовал, что он ему чужой. Они прошли через несколько залов – огромных, пустых, с колоннами, уходящими ввысь. Свет из окон падал на каменный пол, расчерчивая его на светлые и тёмные полосы, как клетки тюремной решётки. Твик шёл по этим полосам и думал о том, что он, возможно, никогда не сможет вернуться туда, откуда пришёл. Но была одна загвоздка, которая начинала раздражать в этой истории: он и не знал куда ему возвращаться. В голове всплыло то злобное, но уже мутное лицо. В груди стало липко. Наконец они остановились перед высокими двойными дверями, украшенными золотыми гербами – тот же лев, но больше, массивнее, с глазами из рубинов, которые, казалось, следили за каждым движением. Двери были массивными, дубовыми, окованными железом, и на них виднелись следы от ударов – шрамы войны, которые не пытались замаскировать. Клайд на мгновение замер, прислушиваясь к тишине по ту сторону двери. Твик заметил, как его улыбка стала чуть более напряжённой, хотя глаза всё ещё сияли. — Ну, ты готов? — спросил он, поворачиваясь к Твику. Твик не был готов. Совсем. Но он кивнул. В этой ситуации у него не было огромного выбора действий. Клайд толкнул двери, и они с тихим скрипом отворились, впуская их в огромное помещение. Тронный зал оказался ещё больше, чем коридоры, которые они прошли. Он был настолько огромным, что Твик не видел дальнего конца – там, в туманной дымке, терялись колонны, уходящие в небеса. Хотя возможно, что это его зрение все еще было немного мутным и не успевшим привыкнуть к яркости внешнего мира. Высокие окна, расписанные витражами, пропускали свет, разбивая его на тысячи цветных осколков, которые плясали на каменном полу. Красный, синий, золотой, зелёный – они сменяли друг друга, создавая причудливые узоры, похожие на мозаику. В центре зала, на возвышении, стоял трон – массивный, из чёрного дерева, инкрустированного золотом и серебром. На нём сидел король. Высокий, строгий, с сединой в волосах и тяжёлым взглядом. Его корона была простой, но изящной – золотой обруч с одним рубином, но она смотрелась на нём так, словно была частью его головы. Рядом с троном стояла королева – женщина с мягкими чертами лица и добрыми глазами, которые, однако, сейчас были насторожены. В её волосах блестела тиара, и на ней было длинное синее платье, расшитое золотыми нитями. По обе стороны от трона стояли советники и военачальники. Твик мельком увидел рыцаря в чёрном доспехе – высокого, с серьгой в ухе – и женщину с ярко-рыжими волосами, в лёгкой кольчуге. Но его взгляд был прикован к молодому человеку, стоящему по правую руку от короля. Крейг. Он был выше Твика, с широкими плечами и прямой осанкой, свойственной воинам. Короткие тёмные волосы открывали резкие черты лица — острые скулы, прямой нос, тонкие губы, сжатые в линию. На нём был тёмно-синий камзол с золотой вышивкой — сложный узор, который Твик не мог разобрать, но чувствовал, что он что-то значит. На поясе у него висел меч — не церемониальный, а настоящий, с потёртой рукояткой, которая помнила много боёв. И его глаза — такие же тёмные, как волосы, холодные и внимательные. Они смотрели на Твика с выражением, которое тот не мог прочитать. Твик замер. Его сердце — если оно у него было — пропустило удар. Крылья дрогнули, и он почувствовал, как нимб над головой вспыхнул ярче, привлекая внимание. Он встретился взглядом с Крейгом. В этом взгляде не было тепла, но и злобы тоже не наблюдалось. Только холодная оценка, как будто Крейг разглядывал его, пытаясь понять, что он из себя представляет. Крейг слегка наклонил голову, изучая его. Его взгляд скользнул по крыльям, остановился на нимбе, затем вернулся к лицу Твика. На губах принца не было ни улыбки, ни хмурости — только непроницаемая маска. Твику стало не по себе. Он чувствовал, как под этим взглядом его кожа покрывается мурашками. Юноша впервые осознал, что его прошлая жизнь — всё, что было забыто — могло быть чем-то опасным. Может быть, именно поэтому он оказался здесь. Может быть, он был плохим человеком. Может быть, он заслужил эту пустоту. Но Крейг смотрел на него и видел совсем другое. Это лицо. Он видел его раньше.