Том становится очень счастливым

Она должна была бы стать изгоем, ее должны были бы ненавидеть, но почему-то не стали. Наверное, дело было в странных синих глазах, которые ничего не выражали. Которые будто бы пожирали каждого, кто в них решал посмотреть. Иронично — учитывая прошлые увлечения семьи, где у всех были те же белые волосы и та же белая кожа. Ардену Роджерс в школе не трогали и никогда не травили. За весь первый курс она, кажется, ни сказала и слова. По крайней мере, при мне. Что-то, наверное, она говорила — на занятиях. Но я учился на несколько курсов старше, и мы с ней не встречались. Воспоминания об Ардене Роджерс, как выяснилось потом, когда я всерьез ей заинтересовался, начал расспрашивать о ней тут и там, собирать информацию, очень разнились. Она была почти сквибом — ни по одному предмету не преуспевала, ни разу не смогла превратить ничего ни во что ни на одном занятии по трансфигурации. Ее зелья никогда не взрывались, но и не работали. Буквы и руны разбегались из-под ее пера. Вряд ли она хотя бы раз написала одно из заданных для самостоятельной работы эссе. Она была очень талантливой волшебницей. Вещи вокруг нее летали. Стоило ей взмахнуть рукой — и все поднималось в воздух. Свет складывался в удивительные фигуры. Ей не нужна была для этого волшебная палочка. Магические животные — и не магические, любые — принимали ее за свою. Она ни с кем не общалась и была нелюдима. Ее всегда окружали подруги. Она не разговаривала на людях. Все заглядывали ей в рот и каждое редкое произнесенное ею слово имело особенный вес. Ее все избегали, потому что считали странной. В нее все были по неясным причинам влюблены. Хотя почему неясным? Она была очень красивой, настоящим воплощением жизни. Она была совершенно отталкивающей, потому что казалась слепленной из воска, совсем не живой. Как будто мертвец встал — и идет. Или не мертвец, а что-то, что живым никогда не было. По крайней мере, живым человеком. Ее тело просвечивало на свету. Можно было разглядеть каждую вену, каждую жилку, если хорошо присмотреться. У нее была золотистая, смуглая кожа удивительного оттенка, как у богини солнца. Она была глупой, почти умственно отсталой. Она была хитрой, себе на уме. Она была безобидной и нежной. Она была наследницей Темного Лорда. Наследник Поттеров, кажется, погиб на дуэли, сражаясь с кем-то за ее холодное сердце. Или это была дочь Уизли. Или новый мужской персонаж с Равенкло. На ее белых ресницах таяли снежинки, когда мы целовались. Снежинок было почти не видно — можно было подумать, что это слезы. Все это было в первую очередь странно. Как будто кто-то специально заставлял нас всех о ней позабыть, стереть ее из этого мира, из воспоминаний. И это у него получалось. У меня есть о ней одно воспоминание. В нем мы с ней вдвоем на вершине Астрономической башни. Она в чем-то белом, под цвет волос, под цвет кожи, под цвет ее всей, и ветер рвет всю ее на части, а ее тонкие руки меня обнимают, словно стараясь удержаться здесь, на полу, со мной, в этой реальности. Она целует меня в губы своим маленьким белым ртом, клюет острым носом в скулу. Как выяснилось потом, когда я начал свое расследование, подобное воспоминание — воспоминание о том, как они с Арденой танцуют, — есть в голове почти у каждого парня из Хогвартса. Его рука на ее хрупкой спине, на ней можно сыграть, как на пианино, любую мелодию — острые косточки совсем как клавиши. Ее темные кудри кружатся, преследуя танцующих, словно отдельное существо. Какой-нибудь ласковый призрак, давно вот так не кружившийся в вальсе. Ее черные глаза, затягивающие, как омут. У меня есть о ней второе воспоминание. Она корчится на каменном полу, и все ее тонкое тело рвет изнутри заклятие Круцио, все ее конечности дергаются, дрожат, выворачиваются, и она кричит, но этот крик похож почему-то на песню, а дрожь — на танец. Мне кажется, что я стал свидетелем чего-то очень красивого, удивительно редкого зрелища, доступного единицам, шедевра магической хореографии. Я смотрю на нее и не собираюсь никого останавливать, не могу даже пошевелиться, не могу заставить себя сделать хоть что-то, чтобы им помешать. Потому что это — красиво. У меня есть о ней третье воспоминание. Она стоит на вершине огромной каменной лестницы. Она снова в белом, как и всегда, и ее тонкую, очень прямую фигурку обнимает за талию фигура побольше — высокий, широкоплечий мужчина в черной мантии. Ее тело светится, сияют ее медные волосы, и белая рука на плече мужчины светится тоже. Она поднимает вторую руку, она запрокидывает голову, и в воздухе вспыхивают сотни искр. Отсветы их пляшут на ее лице, усыпанном веснушками, напоминающими поцелуи солнца. Она, эта яркая, легкая женщина — жена этого темного человека. Которая всегда молчит — и светится. В другом моем воспоминании она с совершенно другим мужчиной, обнимающим ее за талию. В еще одном — она со мной, и смуглое лицо ее все в черной копоти. В следующем она в большом, полном света зале говорит: «Авада Кедавра» — и зеленый луч из ее волшебной палочки, тонкой, длинной и белой, убивает кого-то, и кто-то падает навзничь. На лице Ардены ничего не отражается, она продолжает сиять. В каком-то другом воспоминании она вся в крови — не красной и даже не голубой, а почему-то бордовой, фиолетовой, темной, — висит в воздухе, распластанная, раскинувшая по-пророчески руки, как на кресте. Зеленые глаза закрыты, лицо кажется таким спокойным. Я не знаю, в каком порядке мне их расставить. Все это — части одной истории или просто много-много разных историй, разных женщин, смешавшихся в моей голове? Ход времени — он реален? Жизнь — линейна? Ардена Роджерс — кто она, кем будет на этот раз, когда я открою глаза? И будет ли вообще? – Я не виновата, — говорит она, пока я решаюсь открыть глаза, не в силах себя заставить, и голос ее мне категорически не знаком, — я не виновата, что вы меня так придумали. Я ничего такого не выбирала. Меня никто ни о чем не спросил. И прекрасное лицо морщится, словно Ардена собирается заплакать — а потом исчезает. Кажется, я все-таки сплю. * – В Азкабане, — говорит сидящая напротив женщина, вся белая, только глаза черные, не человечьи, — не так уж плохо. Терять воспоминания — это не так уж страшно. Им на смену приходят другие. Если знаешь, что выйдешь оттуда, быть где угодно не так уж страшно. Вместо старых воспоминаний появятся новые. Счастливые и не очень. Это жизнь, она так устроена. Женщина, сидящая напротив, подносит к губам бокал с чем-то красным, темным. Делает глоток, отводит руку, возвращает ее на место — на подлокотник блестящего кожаного кресла. На губах остаются бордовые следы, похожие на запекшуюся кровь. Губы на долю секунды растягиваются в улыбке — и возвращаются в прежнее положение. Так быстро, словно никакой улыбки и не было. – Разве вас не пугает… отчаяние? — спрашивает у нее мужчина с темными волосами и страшным взглядом. Взгляд его называют страшным все, кто с ним сталкивается. Но белая женщина ничего страшного, кажется, в нем не замечает. – Отчаяние? — переспрашивает она спокойно. — Не знаю, что это такое. Обычно я не чувствую ничего. – Вижу, мисс Роджерс, мы с вами поладим, — мужчина кивает довольно и подается вперед, словно ответ белой женщины — именно тот, какого он ждал. Женщина на этот раз ему ничего не отвечает. И не реагирует на движение. Женщина — мисс Роджерс, Ардена, как ее здесь называют, — делает новый глоток из своего полного крови бокала. – Если вы хотите стать моим новым мужем, — говорит она после долгой паузы, по-прежнему без эмоций, — вам придется сделать что-то еще. Я плохо лажу с людьми, в которых нет ничего интересного. Доброй ночи. И, оставляя на столике недопитый бокал, уплывает наверх, в покои, не оглядываясь назад и даже не думая более о человеке, который считает себя тёмным лордом. А он улыбается, думая о мисс Роджерс. * – У моего отца были белые волосы, — говорит она. — Наверное, он был волшебником. Мой отец мертв. Больше я ничего не знаю. Не могу назвать его важной в своей жизни фигурой. – А ваша мать? Она — волшебница? — нетерпеливо спрашивает мужчина с темными волосами. – Она даже не человек, — отвечает Ардена, глядя на него своими черными, никогда и ничего не показывающими глазами. — Вы хотите узнать еще что-то? – Что вы имеете в виду, называя ее не человеком? — Он исследователь по натуре. – Ничего кроме того, что уже было сказано, — Ардена пожимает плечами. – В таком случае, считаете ли вы человеком себя? – Некоторые человеческие слабости, — отвечает она, — мне не чужды. – Это вряд ли можно засчитать за ответ, — кривится он. – У меня нет другого. – Я могу, — говорит мужчина с темными волосами, улыбаясь, — прямо сейчас направить на вас волшебную палочку и сказать: «Круцио». Вы, мисс Роджерс, знакомы с эффектом Круцио? Вы готовы ответить за свои слова? Не буду скрывать, что эта картина — вы, вся белая, гордая, со всеми вашими загадками и недомолвками, корчитесь от невыносимой боли здесь, прямо на этом ковре, — кажется мне притягательной. И очень красивой. – Я знакома с эффектом Круцио, — отвечает Ардена. И опять замолкает. – Круцио, — произносит спокойно, по-своему ласково мужчина с темными волосами. Картина получается действительно очень красивой. * – У моей мамы были серые глаза, — говорит она отстраненно. — Если в них посмотреть, сперва видишь туман. Черные ветки, озеро. А потом — свою смерть. Вы бы, Том, в них посмотрели? И смотрит на него сама. Кажется, впервые по-настоящему, а не сквозь, куда-то за стены, за край всего. Конечно, — отвечает он коротко. — А вы? Вы смотрели в глаза своей матери? – Мне не было нужно. Я и так это знаю. – И как же это случится? — спрашивает он с усмешкой. В темных глазах - этого не скрыть — загорается огонек. – Не с вами, — говорит она без интереса. — Не от вашей руки. Никогда. – А если я посмотрю вам в глаза, я увижу в них смерть? Вы получили этот талант от своей матери? – Попробуйте, — и улыбается. Он дергается вперед, а потом, спустя долю секунды, назад — откидывается на спинку кресла. Он не посмотрел ей в глаза. Он, сказали бы все, испугался. И все сказали бы: правильно сделал. Но никого кроме них с Арденой в комнате нет, поэтому никто ничего не скажет. – У всех в вашем роду есть такие… таланты? — спрашивает он ее, как будто она не стала только что свидетельницей его поражения. – У всех. Но я ни с кем другим из семьи кроме матери не была знакома. – Вы были единственным ребенком? – Да. – Ваша мать — тоже? – У мамы была сестра, но мы с ней никогда не встречались. Сестра исчезла задолго до моего рождения. Мама ее не искала. Сестра какое-то время присылала открытки, потом перестала. – Вы знаете, что умела сестра вашей матери? – Очевидно, очень хорошо скрываться, — Ардена опять улыбается. Человек с темными волосами хмурится, и Ардена пожимает плечами. — Да, она умела скрываться. Сбегать. Исчезать. Так говорила мама. Очень полезный талант. – Становиться невидимой? – Нет. Именно что скрываться. Я не смогу объяснить вам лучше. Мы с ней, как я уже говорила, не были даже знакомы. Ардена потягивается, раскидываясь еще свободней в кресле. Она не выглядит так, словно ей некомфортно, страшно - она совсем не боится Тома, его страшных глаз и Круцио. Он это чувствует и, как ни странно, этим не недоволен. Можно сказать, что его это даже радует. Ему это нравится. – А что умеете вы, Ардена? — спрашивает он. В этот момент он похож на хищника, готовящегося к прыжку — более, чем обычно. – О, — говорит она безмятежно, — самые разные вещи. Я могу убить любого, когда захочу. – И меня? – И вас. Том смотрит на нее и молчит. Непонятно, хорошее это молчание или плохое - оно может взорваться в любой момент, превратившись совершенно во что угодно. В гнев, в смех, в Аваду. – Я могу любого сделать счастливым, — говорит она тем же тоном, словно о вещах одного и того же порядка. – И меня? — спрашивает Том. Вместо ответа Ардена неторопливо встает с кресла, делает шаг к Тому и, глядя на него сверху вниз, прикасается белой рукой к его потемневшему вдруг лицу. Проводит легкими тонкими пальцами по острой скуле, наклоняется прямо к нему и заглядывает своими черными глазами в его темные, страшные. В этот раз он не отводит взгляда и получает награду. Том становится очень счастливым. * – Я не уйду от вас, — говорит она, — пока не захочу. – Что же мне сделать, чтобы вы не захотели? — спрашивает он, улыбаясь, играя с прядками ее белых волос, раскинувшихся по подушке. – Вы, — отвечает она так же спокойно, ровно, не поддерживая его игривого тона, — не можете сделать для этого ничего. Вы, что бы себе ни придумали, далеко не всесильны. А потом поворачивает голову, посмотрев наконец не в потолок, а ему в лицо. И, потянувшись к нему, погрузив маленькую белую ручку в его густые темные волосы, целует — в уголок рта, в острие скулы, в бровь, в ямку на подбородке. Том же ловит, задерживает ее лицо своими большими руками и целует Ардену в губы. Думая про себя, что не встречал пока силы сильнее собственной магии. * – Я любила человека в черном плаще, — говорит она глухо. — Любила мужа. Первого — точно. Хотя кто из них был первым. Я любила их всех, вас всех. Но не это главное. Главное — они любили меня. Как и вы, Том. Думаете, любовь вам не знакома? Вы с нею в одной постели. А где я? Я осталась в той комнате. Я всегда в той комнате. Чтобы вы были счастливы. Том не понимает, о чем она говорит. Еще бы — в ее словах нет никакого смысла. Он кладет руку на ее белый лоб. Тот горит. Вся его Ардена горит, и это все объясняет, расставляет все по местам. – Вы же счастливы, Том? — Она резко поднимается на постели, вцепляясь в его руку раскаленной и мертвой хваткой. — Я же сделала вас счастливым? – Я хочу выйти, выйти, — бормочет она, пока Том обнимает и баюкает ее, как ребенка. — Я не виновата. Ты сам меня так придумал. Наутро в постели никого больше нет. * "– В Отделе тайн есть комнатка, которую всегда держат запертой, — сказал Дамблдор. — В ней хранится сила, одновременно более чудесная и более ужасная, чем смерть, чем человеческий разум, чем силы природы. Пожалуй, она еще и самая загадочная из всех сокровищ, что там хранятся. Именно этой силой ты обладаешь в достатке, а Волан-де-Морт, наоборот, вовсе ее лишен. Благодаря ей ты вчера отправился спасать Сириуса. Она же уберегла тебя от полного подчинения Волан-де-Морту, поскольку он не может пребывать в теле, где обитает столько силы, глубоко ему ненавистной… Имя этой спасительной силы — любовь."