поцелуями

Будильник у Оди не звенит. Он вибрирует где-то под подушкой, мерзко, настойчиво, как будто знает: если дать ему хотя бы ещё минуту, Сынмин снова проспит первый урок, а потом будет стоять у школьного входа с растрёпанными волосами и в расстёгнутой куртке, слушая, как классная недовольно цокает языком. Но сегодня он не один. Поэтому телефон вибрирует совсем недолго. Чонсу, лежащий рядом, не открывая глаз, нащупывает его рукой и выключает. Он делает это с той ленивой точностью, с которой обычно берёт чашку кофе, будто его рука знает путь к телефону лучше, чем сам Чонсу. Потом вздыхает так тяжело, будто это не Сынмину в школу, а ему на работу в шахту. — Вставай, — бормочет он. Оди не отвечает. Он прячет лицо в чужой подушке, пахнущей стиральным порошком, мятной жвачкой и чем-то ещё, чем-то очень Чонсу. Наверное, его дурацким шампунем, который пахнет слишком сладко и остаётся на пальцах, если случайно коснуться его волос. Сынмин вдруг понимает, что теперь его собственные подушки пахнут так же. Его это одновременно бесит и успокаивает. — Сынмин. — Я умер. — Вчера ты был живой. — Вчера у меня была надежда. Чонсу тихо смеётся. Не громко, так, как смеётся только утром, когда ещё не успел окончательно проснуться и не включил своё привычное раздражающее спокойствие. Сынмин ненавидит это спокойствие. Особенно когда Чонсу смотрит на него вот так: сонно, чуть щурясь, с прилипшей ко лбу чёлкой и губами, которые почему-то всегда оказываются слишком близко. — У тебя контрольная по алгебре, — напоминает Чонсу. — Теперь я умер ещё сильнее. — Я могу помочь. — Ты уже помогал раньше. Ты просто ужасный репетитор. — Зато красивый. Оди приподнимает голову и смотрит на него. Чонсу выглядит слишком довольным собой. У него на щеке отпечатался край наволочки, а под глазами тени, потому что они до трёх ночи переписывались, хотя лежали в одной комнате. Сынмин отправлял ему мемы, Чонсу отвечал одним словом, а потом оба давились смехом, чтобы не разбудить его маму. И всё это кажется настолько глупым, что Сынмину хочется снова спрятаться под одеяло. Потому что счастье вообще-то не должно быть таким простым. Не должно состоять из чужой тёплой ладони на его талии, из холодного утра за окном и из того, что Чонсу лениво проводит большим пальцем по его боку, будто проверяет: здесь ли он ещё. Сынмин чувствует это прикосновение каждой клеткой от того места, где пальцы Чонсу лежат на ткани футболки, до самых кончиков ушей, которые, он уверен, сейчас ярко-красные. — Не смотри так, — говорит Оди. — Как? — Будто я тебе нравлюсь. Чонсу молчит пару секунд. Потом наклоняется и целует его в щёку. Один раз. Второй. Третий — почти у уголка губ. — Ты мне нравишься, — говорит он так спокойно, будто сообщает время. — Очень. У Сынмина внутри что-то нелепо переворачивается. Он ненавидит это чувство, когда внутри всё сжимается и одновременно распускается, как глупый цветок на слишком ярком солнце. Ненавидит, как Чонсу умудряется говорить такие вещи обыденным голосом, будто признаваться в любви так же просто, как попросить соль за ужином. Он хочет ответить нормально. Хочет усмехнуться, сказать что-нибудь колкое, толкнуть Чонсу плечом и сделать вид, что вообще ничего не произошло. Но вместо этого цепляется пальцами за его футболку. Заметно сильнее, чем собирался. Так, что ткань натягивается под его пальцами. — Тогда останься сегодня дома. Чонсу приподнимает брови. — У нас школа. — Я знаю. — И контрольная. — Я тоже знаю. — И твоя мама меня убьёт, если я помогу тебе прогулять. — Она тебя любит больше, чем меня. — Это потому, что я здороваюсь и мою за собой кружку. — Предатель. Чонсу улыбается. А потом вдруг становится серьёзнее. Он смотрит на Сынмина так, что тому хочется перестать дышать. Не потому что страшно. Просто кажется, что если вдохнуть слишком резко, всё это исчезнет. Комната, утро, Чонсу рядом. Их ноги под одним одеялом. Его рука на талии. Как будто кто-то обязательно придёт и скажет, что они перепутали реальность с каким-то слишком хорошим сном. — Я останусь, — говорит Чонсу. — Правда? — Нет, конечно. Мы пойдём в школу. — Ненавижу тебя. — Врёшь. Оди тянется к нему первым. Сначала неловко, потому что его рука всё ещё зажата в ткани футболки, и он почти задевает носом подбородок Чонсу. Потом легче, когда ладонь Чонсу ложится ему на затылок и направляет, поправляет, будто они делают это уже сотню раз. Сынмин целует Кима неловко, потому что ещё не до конца проснулся. Чонсу отвечает сразу, привычно, мягко, будто ждал этого с самого момента, как выключил будильник. Его ладонь поднимается выше, к шее, пальцы запутываются в волосах. Сынмин думает, что это несправедливо. Потому что у Чонсу есть такая способность: делать всё вокруг менее страшным. Контрольные, разговоры с родителями, дурацкие слухи в школе, будущее, которое выглядит как длинный коридор без окон. Даже собственные мысли, от которых иногда хочется спрятаться куда-нибудь очень далеко. С Чонсу они становятся тише. Не исчезают, но хотя бы перестают кричать. — Всё, — шепчет Чонсу ему в губы. — Встаём. — Ещё пять минут. — Ты говорил это десять минут назад. — Тогда ещё пять. — Сынмин. — Чонсу. — Ты специально тянешь время? — Возможно. — Почему? Сынмин улыбается, не открывая глаз. Потому что сейчас, в этом тёплом полумраке, когда дыхание Чонсу всё ещё щекочет его губы, время не имеет значения. Потому что за дверью — контрольные и строгие учителя, а здесь есть только они, и Сынмин хочет запомнить это мгновение до последнего удара сердца. — Потому что ты всё равно не уйдёшь, пока я тебя не отпущу. На этот раз Чонсу не смеётся. Он замирает на секунду. Сынмин чувствует, как его пальцы на затылке чуть сжимаются и в этом жесте больше смысла, чем в любых словах. Он просто целует его снова, долго, тепло, так, что Оди забывает, сколько сейчас времени и зачем вообще им куда-то идти. Чонсу целует так, будто пытается сказать ему: «Я никуда не уйду. Даже когда ты меня отпустишь». А потом за дверью раздаётся голос мамы: — Сынмин! Если вы с Чонсу опять опоздаете, я вас обоих сама в школу отнесу! Оди закрывает лицо руками. Сквозь пальцы он слышит, как Чонсу тихо хохочет, этот звук вибрирует прямо в его груди, потому что Чонсу всё ещё слишком близко, и его дыхание смешивается с утренним воздухом. — Ну вот, — бормочет Сынмин. — Нас раскрыли. — Мы и не скрывались. — Это ещё хуже. Чонсу встаёт первым, поправляет футболку и протягивает ему руку. Сынмин смотрит на неё. На широкую ладонь, которая всегда чуть теплее его собственной. На линии на коже, которые он мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Смотрит на неё секунду и берёт в свою. Чонсу тянет его вверх так легко, будто Сынмин ничего не весит. И пока Оди пытается восстановить равновесие, Чонсу успевает поправить его спутанные волосы, как будто случайно, будто это не самое интимное движение, которое можно сделать в обычное утро. Оди почему-то думает, что, может быть, не обязательно знать, что будет завтра. Может быть, достаточно этого утра, чужой ладони, смешного голоса за дверью и мятного дыхания на своём виске. Ощущения, что даже если они опоздают, даже если контрольная провалится, даже если мир рухнет, у него есть как минимум одно мгновение, за которое стоит держаться. И поцелуй, который Чонсу успевает оставить у него на виске, прежде чем они выходят из комнаты. И ещё один, в коридоре, пока мама не видит. Короткий, почти невесомый, который Сынмин поймает губами и пронесёт через весь день, пряча улыбку в воротник школьной формы.