Два в одном

Тяжелая дубовая дверь бара «Lupin» со скрипом отсекла суету ночной Йокогамы, погружая Чую в привычную обволакивающую полутьму. Шаги после изнурительной миссии казались непривычно тяжелыми, а плечи ломило от остаточного напряжения после использования способности. Он прошел к барной стойке, небрежно бросил на соседний стул свою неизменную шляпу и устало опустился на высокий табурет. Кивок бармену заменил лишние слова — здесь знали его вкусы. Уже через минуту перед мафиози стоял тяжелый низкий стакан, в котором янтарная жидкость омывала крупный кубик льда, лениво тающий в полумраке заведения. Чуя обхватил стакан пальцами, чувствуя приятную прохладу стекла, контрастирующую с жаром, все еще порхающим по венам после боя. Первый глоток качественного шотландского виски приятно обжег горло, оставляя глубокое торфяное послевкусие с тонкими нотками дуба. Напряжение в затылке начало понемногу отступать, уступая место блаженной усталости. Он прикрыл глаза, слушая негромкий джаз, струящийся из колонок, и мерный стук капель дождя по стеклу где-то наверху. В такие моменты крики врагов, грохот взрывов и жесткие приказы Мори уходили на задний план, растворяясь в благородном алкоголе. Он никуда не спешил, смакуя каждый глоток и лениво наблюдая, как играют янтарные блики на полированном дереве стойки от света одинокой лампы. Мафия требовала от него быть оружием, несокрушимой гравитацией, но здесь, в этом тихом подвале, он мог позволить себе быть просто человеком, который чертовски устал. На мгновение в мыслях всплыло раздражающее лицо бывшего напарника, но Накахара лишь раздраженно тряхнул головой, прогоняя наваждение, и сделал еще один затяжной глоток. Стеклянный бокал мягко стукнул о столешницу, и Чуя, наконец, расстегнул верхние пуговицы жилета, полностью отдаваясь долгожданному покою. Лед в стакане незаметно растаял, разбавляя янтарный виски, но мысли Чуи, напротив, прояснились, упрямо возвращаясь к событиям прошедшего вечера. Совместная миссия, на которую Мори умудрился снова вытащить этого чертова дезертира, оставила после себя странное липкое послевкусие. Они не виделись, казалось, целую вечность, но сегодня в бою все встало на свои места с пугающе автоматической точностью. Это злило больше всего. Дазай ушел, предал мафию, сменил черный плащ на детективный бежевый сукон, нашел себе новых праведных друзей, но когда дело дошло до драки, они снова дышали в одном ритме, прикрывая друг другу спины без единого слова, словно и не было этих лет раздельного существования. Чуя сделал еще один глубокий глоток, чувствуя, как алкоголь согревает грудь, но не способно заглушить глухое раздражение. Их отношения после ухода Дазая превратились в какой-то абсурдный извращенный танец, у которого не было четких правил. Они были врагами по разные стороны баррикад, обязаны были стрелять на поражение при встрече, но вместо этого продолжали обмениваться колкостями, пререкаться как мальчишки и, что самое паршивое, безоговорочно доверять друг другу свои жизни. Накахара крутил стакан в руке, глядя на то, как блики света режут темное стекло. Он ненавидел Дазая за его вечные манипуляции и за то, как легко тот испарился из его жизни, оставив после себя лишь взорванную машину и море вопросов. Но сегодня, когда Осаму привычно перехватил его руку, аннулируя разрушительную порчу, Чуя поймал себя на мысли, что в этой вселенной нет ничего более стабильного, чем их вывернутая наизнанку связь. Самым странным было то, что Дазай, кажется, ничуть не изменился, хоть и пытался казаться «хорошим парнем». В его глазах все еще плясали просчитывающие наперед искры, а под дурацким светлым пальто угадывался все тот же безжалостный гений. Демонический вундеркинд, да? Чуя раздраженно хмыкнул, допивая остатки виски и стукнув тяжелым дном по деревянной стойке. Они больше не были напарниками официально, они были чужими людьми с общим кровавым прошлым, но эта невидимая нить между ними упрямо отказывалась рваться, сколько бы миль и идеологий их ни разделяло. Осаму ушел из мафии, но, похоже, так и не смог окончательно уйти из жизни Чуи, оставаясь его самым понятным врагом и самым надежным кошмаром. Новость о том, с кем теперь связался этот чертов суицидник, осела в голове Чуи абсурдным осадком, который не мог растворить даже самый крепкий алкоголь. Когда до мафии дошли слухи, что Дазай теперь ошивается с Достоевским — и не просто как с очередным временным союзником в какой-то изощренной игре, а состоит с ним в полноценных, черт подери, отношениях, — Чуя сначала искренне расхохотался, посчитав это глупой шуткой информаторов. Но сегодняшняя миссия и то, как Осаму мимоходом, с этой своей придурочной, но до омерзения довольной ухмылкой упомянул «своего демона», заставили Накахару признать очевидное. Это была правда, и от этой правды хотелось либо сокрушить кулаком ближайшую стену, либо налить себе еще тройную порцию виски. Чуя раздраженно крутанул пустой стакан, гипнотизируя взглядом тающую каплю воды на дне. Этот союз казался вершиной безумия, противоестественным кошмаром, который вообще не должен был существовать в этой реальности. Достоевский с его ледяным, фанатичным взглядом, тихими речами о грехе и очищении, и Дазай — ходячий хаос, который всю жизнь искал причину умереть, а нашел, похоже, того, кто готов был разделить с ним эту тьму. Чуя пытался представить их вместе, и от этой картины по спине пробегал невольный холодок: два самых опасных, извращенных ума Йокогамы и подполья, способных просчитывать чужие жизни на сто шагов вперед, теперь делили одну постель и, судя по всему, прекрасно друг друга понимали. Это было не просто странно, это было чертовски опасно для всех окружающих, словно кто-то соединил две половины оголенного провода под диким напряжением. Самое паршивое, что Накахара чувствовал внутри упрямое раздражение, природа которого злила его самого. Это не было ревностью в привычном смысле, скорее — ущемленной гордостью человека, который когда-то считал, что знает Дазая лучше всех на свете. Раньше именно он, Чуя, был тем единственным противовесом, который мог удерживать Осаму на краю бездны, контролировать его заскоки и читать между строк его вечного вранья. Теперь же Дазай нашел себе отражение в зеркале, такого же монстра, как он сам, только с крестом на шее и безумной идеей в голове. Чуя шумно выдохнул, подзывая бармена коротким жестом и требуя повторить. Пусть этот бинтованный придурок крутит романы хоть с самим дьяволом, пока это не мешает работе Портовой мафии, но мысль о том, какие планы эти двое могут вынашивать долгими ночами, заставляла Чую крепче сжимать пальцы на стойке, мысленно готовясь к тому, что будущий взрыв этой гремучей смеси разгребать придется именно ему. Тихий звон колокольчика над дверью заставил Чую на секунду отвлечься от созерцания своего стакана. В полумраке заведения появление нового гостя едва ли привлекло бы внимание, если бы не характерный едва уловимый шлейф чужой тяжелой ауры. По залу прошелся легкий сквозняк, принесший с собой тонкий запах ладана и морозной свежести, совершенно нетипичный для прокуренного портового бара. Чуя краем глаза уловил плавное движение белой полы длинного пальто. Шаги незнакомца были бесшумными. Гость не стал выбирать столик в углу, а уверенно направился прямиком к стойке и, не спрашивая разрешения, опустился на соседний стул — как раз туда, где лежала шляпа мафиози. Накахара мгновенно подобрался, его пальцы на стекле едва заметно напряглись, а в глазах вспыхнул опасный огонек. Мужчина аккуратно переложил черную шляпу чуть в сторону, стараясь не помять поля, и повернулся к Чуе. Из-под меховой шапки-ушанки на мафиози уставились проницательные, темные, как ночное небо над Сибирью, глаза. На бледных губах играла вежливая, едва заметная улыбка. — Добрый вечер, Накахара-кун, — негромко, с мягким, бархатистым акцентом произнес Федор. — Надеюсь, я не помешал вашему уединению? Чуя медленно повернул голову, смерив собеседника ледяным, оценивающим взглядом. Он узнал его мгновенно — глупо было бы не знать в лицо человека, который перевернул половину Йокогамы, а теперь еще и делил вечера с его бывшим напарником. — Ты какого черта тут забыл, Достоевский? — процедил Чуя, даже не пытаясь скрыть угрозу в голосе. Рука мафиози легла на стойку, готовая в любой момент активировать гравитацию. — Ошибся районом? Это территория мафии. И у меня очень плохое настроение после тяжелого дня. Федор ничуть не изменился в лице от открытой враждебности. Он лишь слегка наклонил голову набок, с искренним интересом рассматривая рыжего исполнителя. Бармен, почуяв неладное, тихо отошел в дальний конец стойки. — Ну зачем же так грубо? — тихо рассмеялся Достоевский, складывая тонкие пальцы в замок. — Я пришел сюда вовсе не ради мафии или территориальных споров. Мне просто стало любопытно взглянуть на человека, о котором Осаму говорит с такой... специфической теплотой. Разумеется, когда не пытается проклинать. При упоминании Дазая Чуя дернул бровью, а его ладонь на стакане сжалась чуть сильнее. — Вот как? — Накахара язвительно усмехнулся, разворачиваясь к нему корпусом. — Решил лично проверить, почему этот бинтованный придурок до сих пор жив после стольких лет работы со мной? Предупреждаю сразу, у меня нет желания обсуждать его заскоки с его... новой интрижкой. — Интрижкой? Какое приземленное слово, — Федор мягко покачал головой, и в его глазах блеснула холодная, фанатичная искра. — Наш союз с Осаму строится на куда более глубоком понимании человеческой природы. Но вы... вы совсем другой, Накахара-кун. Осаму называет вас своей лучшей собакой, но я вижу перед собой нечто иное. Бога, запертого в человеческом теле. И мне крайне интересно узнать, каково это — держать такую силу на поводке обычных мафиозных приказов. Чуя замер, и на секунду в баре повисла осязаемая тишина. Слова Достоевского, произнесенные почти гипнотическим тоном, прозвучали слишком прямолинейно для человека, который привык изъясняться загадками и строить многоходовые интриги. Накахара ожидал манипуляций, угроз, скрытых издевок — чего угодно, но только не этой обезоруживающей откровенности. — Ты сейчас бредишь или просто бессмертным себя почувствовал? — Чуя опасно сузил глаза, а вокруг его плеч на мгновение мазнуло едва заметное багровое свечение способности. — Мой тебе совет, Федор: забирай свои глубокие понимания и катись к Дазаю, пока я не размазал тебя по этому полу вместе с твоим пальто. Федор даже не вздрогнул. Напротив, его улыбка стала чуть шире, а во взгляде появилось пугающее фанатичное внимание, с которым ученые обычно разглядывают редчайший феномен под микроскопом. Он чуть подался вперед, сокращая дистанцию, и его тихий голос зазвучал почти интимно: — Осаму прекрасен в своем хаосе, Накахара-кун, и наша с ним связь — это танец двух разумов, застрявших в чистилище. Но Осаму — это пустота. А вы... — Достоевский плавно перевел взгляд на пальцы Чуи, сжимающие стакан. — Вы — первозданная энергия. Жизнь и разрушение в одном флаконе. Я не преувеличу, если скажу, что испытываю к вам самый неприкрытый эгоистичный интерес. И дело далеко не в Дазае. Чуя почувствовал, как к горлу подступает волна раздражения. Его бесило, что этот бледный черт смотрит на него так, словно видит насквозь. — Мне плевать, что ты там испытываешь, — отрезал мафиози, резко поставив стакан на стойку. — Я не вещь и не музейный экспонат для твоих исследований. — Разумеется, нет, — мягко согласился Федор, и в его темных глазах на миг промелькнуло что-то пугающе плотское, смешанное с искренним восхищением. — Вы — стихия. И мысль о том, чтобы подчинить эту стихию, заставить ее служить истинному очищению... или просто коснуться этого пламени, не сгорев дотла — признаться, это самое искушающее чувство, которое я испытывал за очень долгое время. Осаму думает, что вы принадлежите ему по праву прошлого. Но мне всегда нравилось забирать то, что другие считают своей незыблемой собственностью. Тяжелая дверь бара в очередной раз за вечер с грохотом распахнулась, впуская внутрь поток сырого ночного воздуха и громкий, нарочито жизнерадостный возглас, который мгновенно разрушил наэлектризованную атмосферу у стойки. — О-о-о, какая пасторальная картина! И без меня? Я решительно оскорблен в лучших чувствах! — Дазай Осаму влетел в полумрак заведения подобно урагану, шурша своим неизменным бежевым плащом. Не дожидаясь приглашения, он бесцеремонно вклинился прямо между Чуей и Федором, заставив их раздвинуться. Дазай с размаху усадил свой длинный тощий силуэт на свободный табурет, закинул ногу на ногу и, широко улыбаясь, обнял обоих за плечи — точнее, попытался это сделать, пока Чуя со свистом не скинул его руку со своего плеча. — Брысь отсюда, бинтованное недоразумение! — рявкнул Накахара, чье раздражение окончательно перешагнуло критическую отметку. — Вы что, сговорились сегодня? Из моего любимого бара убогую кунсткамеру устроили! — Чуя, ну зачем так грубо? Я ведь практически спас тебя от участи быть обращенным в истинную веру, — Дазай театрально прижал ладонь к груди, а затем повернул голову к Достоевскому. Его улыбка оставалась широкой, но в карих глазах, мгновенно утративших глуповатое выражение, блеснул опасный, ледяной огонек. — Федор, дорогой, мне казалось, мы договаривались, что свои проповеди ты читаешь только мне перед сном. Зачем же портить вкус моему бывшему напарнику? Он ведь у нас мальчик простой, от твоих речей про «чистую энергию» и «богов» у него может случиться несварение желудка. Достоевский ничуть не смутился. Он плавно убрал руку Дазая со своего плеча, аккуратно поправил воротник пальто и повернулся к детективу с неизменно мягкой, понимающей улыбкой. — Осаму, ты, как всегда, ревнив сверх меры, — ровно произнес Федор, и в его голосе послышались вкрадчивые, собственнические нотки. — Я лишь хотел поближе познакомиться с тем, кто занимает так много места в твоих воспоминаниях. И, должен признать, реальность превзошла все мои ожидания. Накахара-кун очарователен в своем гневе. Дазай прищурился, и между ними с Достоевским словно протянулась невидимая, трещащая от напряжения струна. Осаму лениво потянулся к чужому стакану, без зазрения совести отпил глоток виски Чуи и, поморщившись от крепости, хмыкнул: — Оставь свои аппетиты при себе, Феденька. Чуя, конечно, бывает несносным, шумным и глупым, но он — исключительно моя головная боль со времен пятнадцатилетия. Так что не протягивай к нему свои бледные ручки, иначе мне придется забыть о наших прекрасных отношениях и вспомнить, чему меня учили в мафии. Чую передернуло от этих слов так, словно под жилетку ему плеснули ледяной воды. Наглый тон Дазая, разбавленный этой его дурацкой уменьшительно-ласкательной перепалкой с Достоевским, вызвал внутри мафиози лавину глухого омерзения. — Исключительно твоя головная боль? — Чуя медленно повернулся к Дазаю, и его голос упал до опасного шепота, от которого у обычного человека кровь стынет в жилах. — Повтори-ка еще раз, придурок бинтованный. Ты меня сейчас к какому имуществу приписать попытался? Я тебе не трофей и не старая собака, которую ты на цепи оставил. Свалил из мафии — вот и сиди в своем агентстве, а свои грязные лапы и собственнические замашки держи при себе. Оба. Дазай лишь примирительно поднял ладони вверх, хотя в его глазах все еще плясали опасные искры. Федор на это лишь едва слышно рассмеялся, явно наслаждаясь бурной реакцией Накахары. Градус напряжения в воздухе, казалось, достиг своего пика, но затем, словно по щелчку, начал медленно спадать. Спорить с этими двумя гениями, которые, кажется, получали извращенное удовольствие от самого процесса словесного фехтования, было выше сил Чуи после тяжелого дня. Он шумно выдохнул, массируя пальцами переносицу, и резко повернулся к бармену, который все это время старался слиться со стеной. — Эй! Повтори мне. И этим двум... налей чего-нибудь, за мой счет, — буркнул Чуя, бросая на стойку несколько крупных купюр. — Раз уж вы приперлись портить мне вечер, то хотя бы пейте молча. — О-о, Чуя угощает! Какой царский жест, — Дазай мгновенно сменил опасную мину на привычную шутливую гримасу и поддвинул к себе свежий стакан, который бармен поставил перед ним с максимальной осторожностью. Достоевский вежливо кивнул, принимая бокал с легким вином. Гнетущая атмосфера постепенно сменилась странным, почти абсурдным, но плавным спокойствием. В полумраке бара «Lupin» трое людей, каждый из которых держал в страхе половину подпольного мира, просто сидели рядом. Разговор потек тише, без открытых угроз, сменившись ленивыми тонкими колкостями. Чуя делал глоток за глотком, слушая, как Дазай и Федор обмениваются завуалированными метафорами, и ловил себя на мысли, что этот вечер определенно войдет в историю как самый странный и сюрреалистичный в его жизни. Но, по крайней мере, виски здесь все еще был отменным. С каждым новым бокалом атмосфера за стойкой становилась все более расслабленной, а алкоголь мягко размывал границы дозволенного. Дазай и Федор, словно заранее договорившись, начали точечно и очень аккуратно менять вектор беседы, уводя ее от привычных мафиозных разборок в более личное русло. Делали они это настолько плавно, что Чуя, убаюканный хорошим виски и собственной усталостью, не сразу заметил подвох. Сначала разговор зашел о тактильных ощущениях во время боя. Дазай, лениво крутя свой стакан, как бы между прочим вспомнил их общие миссии в подростковом возрасте. — Знаешь, Федор, — протянул Осаму, подпирая щеку ладонью и бросая на Чую долгий, затуманенный взгляд, — у Чуи ведь поразительная чувствительность тела, когда он не использует способность. Гравитация делает его неуязвимым, но стоит ее отключить, и он реагирует на малейшее прикосновение. Помню, как после тяжелых ранений мне приходилось буквально силой удерживать его, чтобы перебинтовать — кожа у него тогда становилась такой нежной, почти горячечной. Чуя нахмурился, чувствуя, как от этих воспоминаний к шее подступает легкий жар. — Слышь, ты, — буркнул он, делая глоток, — не болтай лишнего. Я просто ненавидел твои корявые руки, которые вечно дергали за живое. — О, я прекрасно тебя понимаю, Осаму, — мягко подхватил Достоевский, и его голос зазвучал чуть тише, глубже, заставляя Чую невольно прислушаться. — Люди с такой сильной огненной энергетикой часто обладают повышенной чувствительностью. Мне всегда было любопытно... Накахара-кун, а когда пламя Порчи стихает, и вы остаетесь полностью без сил, в этой абсолютной беззащитности перед напарником... что именно вы чувствуете? Ведь это почти... интимный момент доверия, когда ваше тело полностью принадлежит чужим рукам. Чуя поперхнулся виски и резко повернул голову к Федору. В глазах русского плясали очень странные, далекие от невинности огоньки, а взгляд скользил по расстегнутому вороту жилета мафиози. — Ты что несешь? — Чуя попытался вернуть голосу былую сталь, но из-за выпитого это прозвучало скорее растерянно, чем угрожающе. — Какое еще «принадлежит»? Это просто работа. Служебная необходимость. — Ну конечно, необходимость, — Дазай тихо и вкрадчиво рассмеялся, придвигаясь к Чуе чуть ближе, так что их плечи соприкоснулись. От Осаму пахло алкоголем и едва уловимым горьковатым парфюмом. — Чуя всегда так забавно смущается, когда дело касается физической близости. Федор, ты бы видел, как он реагирует, если случайно коснуться его бедра или, скажем, шеи чуть дольше, чем требует приказ. У нашего исполнителя мафии под этой грозной шляпой скрывается удивительно податливая натура... если знать, на какие точки нажимать. — Дазай, заткнись, пока я тебе челюсть не сломал, — щеки Чуи уже отчетливо запылали, и дело было явно не только в шотландском скотче. Он хотел встать, но Достоевский, сидевший по правую руку, вдруг плавно положил свою бледную, прохладную ладонь поверх пальцев Чуи, удерживая их на полированном дереве стойки. Прикосновение Федора было невесомым, но от него по коже Накахары пробежали вполне осязаемые искры. — Осаму прав, Накахара-кун, вам не нужно злиться, — вкрадчиво прошептал Достоевский, наклоняясь к самому уху Чуи, так что мафиози почувствовал его дыхание. — В истинной страсти и подчинении своей природы нет ничего постыдного. Мне кажется, вы слишком долго сдерживаете себя в этих жестких рамках. Мы с Осаму могли бы показать вам совершенно иной спектр ощущений... где ваша сила будет не проклятием, а источником обоюдного, очень острого удовольствия. Как думаете? Чуя замер, чувствуя, как прохладные пальцы Достоевского на его ладони контрастируют с обжигающим теплом, которое Дазай излучал всем телом, прижимаясь плечом слева. Оказавшись зажатым между двумя самыми опасными манипуляторами подполья, Накахара ощутил, как алкоголь в крови мешается с адреналином. Этот разговор, балансирующий на грани дозволенного, будоражил, но вместе с тем пробуждал внутри старые, глубоко запрятанные триггеры. — Спектр ощущений, значит? — Чуя хмыкнул, не спеша убирать руку из-под ладони Федора, но устремив тяжелый, потемневший взгляд на Дазая. — Ты смотри-ка, Осаму, как твой новый приятель красиво поет. Прямо соловей. Интересно, ты его тоже поначалу слушал с открытым ртом? Внутри Чуи, вопреки здравому смыслу, шевельнулась упрямая ревность — та самая, из прошлого, когда Дазай просто разворачивался и уходил, оставляя его одного разгребать последствия их общих безумств. Теперь этот бинтованный ублюдок сидел здесь, делил с кем-то другим свои извращенные ментальные игры и с такой легкостью обсуждал их прошлую, почти сакральную близость в бою перед посторонним. — Чуя, неужели я слышу в твоем голосе обиду? — Дазай подался еще ближе, так что его дыхание коснулось щеки Накахары. Его глаза полыхнули искренним, почти детским восторгом, за которым скрывался хищный расчет. — Федор просто умеет ценить прекрасное. В отличие от Мори, он видит в тебе не только идеальное оружие Портовой мафии. И поверь, делиться им я не намерен даже с ним... хотя мысль о том, чтобы посмотреть, как ты будешь плавиться под его руками, признаться, чертовски заманчива. — Заткнись, — выдохнул Чуя, но в его голосе уже не было прежней ярости. Его откровенно снимают. Он медленно повернул голову к Достоевскому. Федор наблюдал за их перепалкой с мягкой улыбкой. В его бледном лице, в этих гипнотических темных глазах и в том, как бережно, но властно он продолжал удерживать пальцы Чуи, было что-то пугающе притягательное. Это был совершенно иной тип опасности, нежели хаотичный, выматывающий душу Дазай. От Достоевского веяло ледяным контролем — тем самым, которого Чуе, вечно сгорающему в пламени собственной Порчи, порой так отчаянно не хватало. Внутри мафиози против воли вспыхнул острый, щекочущий нервы интерес. Каково это — позволить этому человеку зайти чуть дальше? — Осаму слишком много говорит, Накахара-кун, — тихо произнес Достоевский, и его свободная рука плавно скользнула вверх по предплечью Чуи, едва касаясь плотной ткани жилета. — Он эгоист, который привык лишь брать, оставляя после себя выжженную землю. Я же предпочитаю созидать. Позвольте мне стать тем, кто разделит это бремя вашей силы. Вы ведь чувствуете, что мы подходим друг другу гораздо лучше, чем вы пытаетесь показать? Чуя сглотнул, чувствуя, как его собственное дыхание становится тяжелым. Ловушка захлопнулась, но самое паршивое было в том, что ему чертовски хотелось узнать, что будет, если поддаться этому искушению. Бутылка дорогого виски на стойке опустела больше чем наполовину, а пустой бокал из-под вина Федора был отодвинут в сторону. Алкоголь окончательно стер остатки барьеров, превращая воздух вокруг троицы в плотное, густое марево, пропитанное опасным, почти осязаемым электричеством. Градус выпитого больше не расслаблял — он обострил все чувства до предела, обнажая напряжение, в котором сплелись собственнический азарт, старые обиды и порочное притяжение. Чуя сидел, откинувшись на спинку барного стула, его шляпа уже давно валялась где-то на полу. Жилет был полностью расстегнут, а воротник белой рубашки смят. Хмель приятно туманил голову, но тело колотило от внутреннего жара. Ладонь Дазая лежала на его бедре — тяжело, собственнически, и Осаму даже не думал убирать руку, лениво оглаживая пальцами плотную ткань брюк мафиози. В карих глазах детектива, подернутых пьяной патокой, горел нездоровый блеск. Он смотрел на Чую так, словно тот был его самой ценной добычей, которую у него пытались увести прямо из-под носа. Каждое случайное столкновение их взглядов ощущалось как удар тока: в этой дуэли Чуя видел всю ту же упрямую, эгоистичную ревность Дазая, который бесился от одной мысли, что его «собака» может подчиниться кому-то другому. Справа, опасно близко, прохладной стеной высился Достоевский. На бледных щеках Федора проступил едва заметный румянец — единственный признак того, что крепкий алкоголь подействовал и на него. Его ладонь переместилась с пальцев Чуи выше, уверенно и властно сжав его открытое запястье там, где под тонкой кожей бешено бился пульс. Федор не отводил от Накахары гипнотического взгляда. В этом ледяном спокойствии русского демона, смешанном с пьяным вожделением, было столько скрытой угрозы, что у Чуи перехватывало дыхание. Достоевский словно бросал вызов обоим: и Дазаю, чье право на Чую он открыто оспаривал, и самому Чуе, проверяя, как долго тот сможет сдерживать свой внутренний огонь перед лицом полного контроля. Чуя тяжело дышал, переводя затуманенный взгляд с одного лица на другое. Его буквально разрывало на части. Старая, въевшаяся в подкорку ревность к Дазаю, который посмел делить с кем-то еще свою жизнь, мешалась с новым острым и пугающим интересом к Федору. Пальцы Достоевского на его запястье ощущались как оковы, от которых по телу бежали мурашки, а близость Дазая слева будила яростное желание ответить на этот наглый вызов. Напряжение между ними трещало, как оголенный провод. Тишину, нависшую над стойкой, нарушил тихий, хрипловатый смешок Дазая. Он откинул голову назад, разглядывая потолок бара, а затем его ладонь на бедре Чуи сжалась чуть сильнее, заставляя мафиози вздрогнуть. — Ну и ну… Если мы продолжим так сидеть, бедный бармен сойдет со ума, — Осаму повернул голову, и на его губах заиграла ленивая, многозначительная улыбка. Взгляд его скользнул по расстегнутому вороту рубашки Чуи, а затем перетек на Федора. — К тому же, алкоголь здесь начинает заканчиваться, а темы, на которые мы перешли, явно требуют отсутствия лишних ушей. Как насчет того, чтобы сменить обстановку на что-то более… приватное? Федор медленно ослабил хватку на запястье Чуи, но его пальцы напоследок провели интимный, неспешный след по тыльной стороне ладони мафиози. Достоевский чуть выпрямился, и в его темных глазах отразилось холодное согласие с этой идеей. — Осаму прав, Накахара-кун, — вкрадчиво и тихо произнес Достоевский, наклоняясь к самому лицу Чуи, так что их дыхание на миг смешалось. — Стены этого заведения слишком тесные для того, что происходит между нами. У меня есть прекрасные, совершенно уединенные апартаменты неподалеку, где никто и ничто не помешает нам продолжить это… знакомство. Там мы сможем уделить друг другу гораздо больше внимания. Чуя сглотнул, чувствуя, как хмель окончательно туманит сознание, а сердце в груди начинает стучать в каком-то безумном, лихорадочном ритме. Предложение прозвучало как прямой вызов, от которого по спине пробежала волна жаркого предвкушения. Ловушка двух самых опасных умов подполья захлопнулась окончательно, и уединенное место было именно тем, от чего он сейчас, вопреки остаткам здравого смысла, просто не в силах был отказаться. Чуя молча соскользнул с высокого табурета, едва заметно покачнувшись от выпитого, и поднял с пола свою шляпу. Пальцы слегка дрожали, когда он натягивал черную кожу перчаток, словно этот привычный ритуал мог вернуть ему ускользающую трезвость и профессиональный самоконтроль. Но контроль был утерян в тот самый момент, когда он не оттолкнул руку Достоевского. Когда они вышли на улицу, сырой ночной воздух Йокогамы швырнул в лицо горсть холодных капель, на секунду протрезвляя, но лишь сильнее обнажая ту внутреннюю бурю, что разрывала исполнителя Портовой мафии изнутри. Пока черная машина с тонированными стеклами бесшумно неслась по пустынным улицам в сторону уединенного убежища Федора, Чуя сидел на заднем сиденье, зажатый между двумя мужчинами, и в его голове шла жестокая, изнурительная война. Одна его половина — преданный организации пес Мори — кричала об абсолютном безумии происходящего. Он ехал в логово к международному террористу, человеку, который едва не уничтожил их город, в компании дезертира, предавшего организацию. Это было сродни государственной измене; любой трибунал мафии приговорил бы его к расстрелу на месте за такую преступную халатность. Он должен был использовать гравитацию, разнести этот автомобиль к чертям, вырваться и забыть этот вечер как кошмарный сон. Долг, кодекс, гордость исполнителя… где оно сейчас? Но другая его половина, человеческая, глубоко запрятанная под черную шляпу и тяжелое бремя Порчи, упрямо цеплялась за порочную близость, что окутала их в баре. Чуе чертовски, до воя в груди, не хватало простого, осязаемого тепла. Годы одиночества, где каждый день мог стать последним, вечный контроль над разрушительным божеством внутри себя и маска несокрушимого бойца истощили его душу. Дазай когда-то был его единственной связью с человеческим миром, но он ушел, оставив после себя лишь холодную пустоту. И теперь, когда Осаму снова был рядом, объятый ревностью, а Федор смотрел на него с искренним восхищением, Чуя сломался. Ему хотелось почувствовать себя живым, пусть даже в эпицентре этого опасного треугольника. Ему хотелось, чтобы его коснулись не как оружия, а как человека. Когда машина мягко затормозила у высотного здания в элитном, тихом квартале, Чуя сделал глубокий выдох, заглушая остатки раскаяния. Он посмотрел на Дазая, чья ухмылка в полумраке салона стала темной и предвкушающей, а затем перевел взгляд на Федора, который уже открывал дверцу, приглашающим жестом протягивая ему свою бледную ладонь. Накахара прекрасно понимал, что ступает на эшафот, из которого не выйдет прежним, но голод по близости оказался сильнее мафиозного долга. Апартаменты Федора встретили их безупречной, почти музейной тишиной и панорамными окнами, за которыми в дождевой пелене тонули огни Йокогамы. Здесь не было случайных вещей: строгие линии, дорогая темная мебель и тусклый, рассеянный свет создавали ощущение полной изоляции от остального мира. Достоевский бесшумно избавился от верхней одежды и достал из массивного шкафа бутылку коллекционного темного рома, стопки и тяжелые хрустальные стаканы. Напряжение, начавшееся еще в баре, под этой высокой крышей сгустилось до предела, став почти осязаемым. Они расположились в гостиной. Чуя опустился в глубокое кожаное кресло, чувствуя, как алкоголь тяжелыми волнами расходится по телу, окончательно усыпляя бдительность мафиози. Дазай бесцеремонно устроился прямо на подлокотнике его кресла, то и дело задевая плечом, а Федор сел напротив, плавно пододвинув к каждому по бокалу с ароматным спиртным. Разговор возобновился, но теперь он напоминал ленивый, полупьяный шепот. Они пили медленно, затяжными глотками, обсуждая природу греха, привязанности и то, как легко человеческая гордость ломается под натиском простых желаний. Взгляды Дазая и Достоевского то и дело скрещивались над головой Чуи, словно они вели беззвучный диалог, понятный только им двум. — Ты слишком много думаешь о правилах, Федор, — лениво протянул Дазай, качнув бокалом так, что ром плеснул на стеклянные стенки. — Тебе всегда нужно все подчинить своей логике. Но иногда стоит просто забрать то, что само идет в руки. — Логика — это лишь каркас для истинной страсти, Осаму, — тихо, с мягкой полуулыбкой отозвался Достоевский. Он поставил свой стакан на столик и медленно поднялся, сокращая расстояние. Федор подошел к Дазаю вплотную. Чуя, затаив дыхание, наблюдал снизу вверх за тем, как между его бывшим напарником и русским мгновенно вспыхнула искра соперничества и неоспоримого влечения. Дазай не двинулся с места, лишь приподнял подбородок, глядя на Федора с вызовом и затаенным предвкушением. Достоевский протянул руку, и его бледные прохладные пальцы властно легли на шею Дазая, зарываясь в каштановые кудри, чуть выше бинтов. Осаму рвано выдохнул, и в следующий миг Федор потянул его к себе, сминая чужие губы в глубоком, собственническом поцелуе. Дазай ответил мгновенно, с какой-то яростной голодной податливостью, перехватывая Федора за талию и притягивая ближе к себе. Чуя сидел в кресле, не в силах отвести взгляд от этой картины. Внутри него с новой силой закрутился безумный вихрь: старая, обжигающая ревность к Дазаю, который сейчас так легко отдавался другому, мешалась с тяжелым, плотным возбуждением от осознания того, насколько порочно и правильно они смотрелись вместе. Воздух в комнате окончательно накалился, и Чуя чувствовал, что следующим в это пламя шагнет именно он. Картина двух худших кошмаров Йокогамы, слившихся в глубоком поцелуе прямо перед его глазами, ударила по затуманенному алкоголем сознанию Чуи с силой кумулятивного снаряда. Внизу живота мгновенно скрутился тугой, горячий узел, а дыхание перехватило. Накахара чувствовал, как его буквально затапливает волна лихорадочного, неуправляемого возбуждения, напрочь выжигая остатки здравого смысла. Это было неправильно, безумно и противоестественно, но тело реагировало само, отзываясь на густую атмосферу комнаты. Вместе с возбуждением в груди вспыхнула острая, колющая ревность. Наблюдать за тем, как Дазай — его вечный кошмар, его бывший напарник, человек, чьи прикосновения когда-то принадлежали только ему в моменты смертельной опасности — теперь с такой голодной готовностью поддается чужим рукам, было почти физически больно. Чуя зло прикусил губу, глядя на то, как длинные пальцы Федора сжимают каштановые волосы Осаму. Накахаре до умопомрачения хотелось разрушить эту идиллию, заставить Дазая смотреть только на него, напомнить, кто был первым. Но вместо того, чтобы поддаться привычному импульсу и рвануться к Осаму, Чуя пошел на поводу у другого, куда более темного и мстительного желания. Он хотел доказать, что тоже может быть частью этой извращенной затеи, и заодно ответить на тот неприкрытый, манящий интерес, который Достоевский демонстрировал ему весь вечер. Резким, уверенным движением Чуя поднялся с кресла. Дазай и Федор на секунду отстранились друг от друга, тяжело дыша, и Осаму уже повернул к нему торжествующее, пьяное лицо, явно ожидая, что Чуя сейчас бросится к нему. Но Накахара даже не взглянул на бывшего напарника. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию с Достоевским, резко перехватил бледного русского за воротник тонкой рубашки и с силой дернул на себя, заставляя наклониться. Федор лишь успел удивленно расширить свои темные глаза, как Чуя по-мафиозному жестко впился в его губы своими. Этот поцелуй был пропитан вкусом крепкого рома, обжигающей ревностью и чистым вызовом. Чуя кусал чужие губы, сминая их с яростным голодным напором, словно пытался выжечь из Достоевского все мысли о Дазае и подчинить этого ледяного демона себе. Федор ответил мгновенно — его руки тут же властно легли на талию Чуи, прижимая его к себе до хруста в костях, а краем глаза Накахара уловил, как побелело и застыло от острой вспышки собственнической злости лицо Дазая. Поцелуй с Федором ощущался как падение в бездну, где гравитация Чуи была абсолютно бессильна. Внутри Накахары в единый тугой узел завязались удушающее возбуждение, алкогольный хмель и запоздалый, панический ужас от собственного предательства. Его сознание, воспитанное на жестких мафиозных догмах, все еще пыталось слабо протестовать, напоминая, что он переступил черту, из-за которой нет возврата. Он, исполнитель Портовой мафии, сейчас плавился в руках злейшего врага организации, ведомый лишь эгоистичной жаждой тепла. Это было падением его гордости, крахом всей его безупречной репутации, но человеческий голод по близости, который он подавлял годами, наконец-то вырвался наружу, сметая любые барьеры. Чуя задыхался в поцелуе, чувствуя, как ледяной контроль Достоевского под его напором начинает трещать, уступая место страсти. Федор отвечал глубоко и властно, его прохладные ладони под жилетом Чуи ощущались как ожоги, уверенно очерчивая изгиб талии и заставляя мафиози невольно выгибаться навстречу. И в этой чужой, пугающей силе Накахара находил странное, извращенное утешение: впервые за долгое время ему не нужно было быть несокрушимым богом, ему позволяли просто отдаться чужим рукам. Рядом послышалось рваное, тяжелое дыхание Дазая. Ревность, которая секунду назад душила Чую, теперь зеркально отразилась на лице Осаму. Детектив больше не ухмылялся. Его натура не могла вынести того, как его бывший напарник, его «собака», так самозабвенно ласкает кого-то другого. Не выдержав роли наблюдателя, Дазай резко подался вперед, вклиниваясь между ними. Его длинные пальцы мертвой хваткой вцепились в волосы Чуи на затылке, силой оттягивая его голову назад и прерывая поцелуй с Федором лишь для того, чтобы самому с глухим рычанием впиться в припухшие губы Накахары. Напор Дазая отозвался в душе Чуи болезненным узнаванием. Это было так знакомо, так по-их прежнему больно, на грани фола, словно Осаму пытался силой выжечь свое имя на его подкорке. Чуя застонал в поцелуй, отвечая Дазаю с той же яростью, пальцами комкая ткань его бежевого плаща, пока Федор, ничуть не уязвленный, плавно переместился за спину мафиози. Обжигающие губы Достоевского прижались к обнаженной шее Чуи, спускаясь ниже и заставляя Накахару судорожно ловить ртом воздух от этого двойного, невыносимо острого контраста. Постепенно ярость и словесные дуэли окончательно растворились в блаженном тумане взаимных ласк. Пространство сузилось до размеров дивана, на который они трое переместились единым, неразрывным сплетением тел. Одежда становилась лишней: Чуя едва соображал, чьи руки — бинтованные и горячие Дазая или бледные и тонкие Федора — избавляют его от кожаных портупей, перчаток и рубашки. Каждое прикосновение в этой полутьме ощущалось на вес золота. Они ласкали его одновременно, словно делили бесценный трофей, но в этих действиях уже не было прежней борьбы за доминирование — алкоголь и общее влечение превратили их соперничество во флюидное, слаженное бесстыдство. Дазай целовал Чую в губы, перехватывал его пальцы, сплетая их в замок и заставляя чувствовать себя самым желанным существом на земле, в то время как Федор уверенно исследовал кожу Чуи ниже, оглаживая бедра и оставляя темные отметины на пояснице. Чуя метался между ними, полностью потерянный в ощущениях, пьяный от чужого внимания и собственной капитуляции. Его душевные терзания отступили, заглушенные сумасшедшим стуком сердца и осознанием того, что в этой комнате, окруженный двумя монстрами, он впервые за долгие годы чувствовал себя до дрожи живым. Воздух в комнате казался настолько густым от жара трех тел и запаха дорогого алкоголя, что каждое слово давалось с трудом, срываясь с губ хриплым, прерывистым шепотом. Ласки больше не были безмолвными; алкоголь и обнаженные чувства требовали выхода, и тишину апартаментов то и дело нарушали тихие, порочные откровения. Дазай, тяжело дыша, оторвался от губ Чуи всего на миллиметр, удерживая его лицо в своих ладонях. — Ты ведь так сильно хотел этого, верно, Чуя? — прошептал Осаму, и в его голосе смешались злая насмешка и пугающая нежность. Он провел большим пальцем по нижней, искусанной губе напарника. — Столько лет строить из себя верного пса мафии… а в итоге ты плавишься здесь, с нами. Скажи мне, что ты чувствуешь, когда твоя хваленая гордость трещит по швам? Чуя рвано выдохнул, его пальцы судорожно впились в плечи Дазая, сминая ткань рубашки. Хмель и возбуждение лишали его способности лгать. — Заткнись, Осаму… — хрипло отозвался он, выгибаясь навстречу прохладным пальцам Федора, которые в этот момент медленно очерчивали линию его позвоночника, заставляя крупно вздрогнуть. — Ты сам… притащился сюда. Не делай вид, что тебе плевать. Достоевский за его спиной тихо рассмеялся. Его губы прижались к подрагивающему плечу Чуи, оставляя влажный след чуть выше ключицы. Рука Федора переместилась вперед, властно ложась на грудь мафиози, прямо туда, где бешено, как запертая птица, колотилось сердце. — Осаму не умеет признавать, что его собственность способна на свободу воли, Накахара-кун, — негромко, с мягким акцентом произнес Федор, и его дыхание опалило кожу Чуи. — Но мне нравится эта ваша покорность. Посмотрите на себя… Бог разрушения, укрощенный простым человеческим желанием. Вам ведь нравится этот контроль? Нравится чувствовать, что сейчас вы принадлежите не приказам Мори, а нам? Чуя закинул голову назад, упираясь затылком в плечо Достоевского, и с его губ сорвался тихий прерывистый стон. Взгляд его затуманенных глаз встретился с потемневшим взглядом Дазая, который внимательно ловил каждую его реакцию. — Вы оба… чертовы психи, — выдохнул Чуя, и в его голосе, вопреки смыслу слов, звучала покорность. — Мне плевать на контроль. Просто… не останавливайтесь. Дазай опасно прищурился, и его хватка на талии Чуи стала почти болезненной. В нем снова вспыхнула та самая эгоистичная ревность, требующая безраздельного внимания. — Слышал, Федор? Он хочет еще, — Дазай резко потянул Чую на себя, заставляя его снова повернуться лицом к нему, и зашептал прямо в приоткрытые губы. — Смотри на меня, Чуя. Помни, чьи руки держали тебя первым. Кто знает каждый твой шрам. Ты можешь отдавать ему свое тело, но твоя душа все равно сгорит вместе со мной. — Твоя самоуверенность когда-нибудь тебя погубит, Осаму, — спокойно, но с явным вызовом парировал Федор, чьи пальцы уже скользили по бедрам Чуи, заставляя того судорожно ловить ртом воздух. — Душа Накахары-куна слишком прекрасна, чтобы принадлежать твоей пустоте. Сегодня мы разделим ее поровну. Чуя больше не мог слушать их ментальные дуэли. Переполненный противоречивыми чувствами, он подался вперед, прерывая речь Дазая новым голодным поцелуем, в то время как его рука потянулась назад, увлекая Федора за собой в это окончательно потерявшее рамки приличия сплетение. Чуя лег, откинув голову на мягкие подушки дивана, и его грудь высоко и рвано вздымалась от каждого вдоха. В ушах до сих пор стоял стук собственного сердца, а кожа горела от бесчисленных прикосновений. Хмель постепенно перетекал в какую-то вязкую, блаженную истому, но именно сейчас, среди этого затихающего шторма ласк, в его мыслях промелькнуло отчетливое, почти трезвое удивление. Он ведь был уверен, что все пойдет по совершенно другому сценарию. Когда они только уезжали из бара, Чуя, несмотря на пьяный азарт, подсознательно готовил себя к роли третьего лишнего. В его представлении Дазай и Достоевский были центром этой извращенной вселенной — два гения, два монстра, которые нашли друг друга в своих ментальных играх и теперь делили одну постель. Накахара шел туда с упрямой злой мыслью вклиниться в их союз, доказать Дазаю, что его нельзя просто так списать со счетов, и, если потребуется, силой отвоевать кусок чужого внимания. Он думал, что ему придется буквально балансировать между ними, наблюдая за тем, как они ласкают друг друга, и пытаясь урвать свою долю тепла от Осаму. А вышло все с точностью до наоборот. Чуя повернул голову, переводя затуманенный взгляд с одного мужчины на другого. Осаму бережно, почти благоговейно перебирал рыжие пряди Чуи, словно тот был единственным осязаемым сокровищем в этом мире. С другой стороны, подпирая голову рукой, лежал Федор. Его ледяной, расчетливый взгляд, который обычно сулил гибель целым организациям, теперь был прикован исключительно к телу мафиози, а бледные пальцы лениво очерчивали шрамы на плече Чуи. Они не смотрели друг на друга. Они вообще забыли друг о друге, как только с Чуи слетела последняя одежда. Накахару пробрала легкая, ошеломленная дрожь от этого осознания. Эти двое, способные перевернуть мир ради своих эгоистичных целей, сейчас сошлись в одной точке — и этой точкой был он. Они не делили друг друга; они с каким-то ненасытным, голодным упоением делили его. Дазай бесился от каждого прикосновения Федора к Чуе, а Достоевский с тихим торжеством перехватывал инициативу, упиваясь тем, как мафиози отзывается на его ласки. Вместо того чтобы ублажать Осаму и пытаться вписаться в их пару, Чуя внезапно оказался абсолютным центром этого порочного круга, алтарем, на который оба хищника принесли свою гордость и свое внимание. Это льстило его ущемленному самолюбию так сильно, что внутри разливалось почти болезненное удовольствие. Чуя прикрыл глаза, позволяя себе наконец-то полностью расслабиться в чужих руках. Пусть завтра его замучает совесть, пусть мафиозный долг снова потребует от него быть ледяным оружием, но сегодня эти двое признали его своим единственным божеством. И эта победа стоила любого греха. Кожа, все еще горевшая от недавних прикосновений, остро реагировала на малейшее движение воздуха, а алкоголь в крови превращал каждое мгновение в тягучее предвкушение. Они пьяны, до безумия пьяны. И дело не в алкоголе. Дазай и Федор перемещались со слаженностью хищников, которые без слов разделили добычу. Осаму опустился на колени у бедер Чуи, и его длинные, бинтованные пальцы легли на колени Накахары, властно, но аккуратно разводя их в стороны и лишая мафиози малейшего шанса на отступление. — Ну что, Чуя… — вкрадчиво прошептал Дазай, и на его губах промелькнула ленивая улыпка. Он подался вперед, обдавая пах Чуи своим горячим, рваным дыханием. — Ты ведь так хотел нашего внимания. Попробуй не сойти со ума. Достоевский, избавившийся от мешающей одежды, плавно устроился со стороны спины мафиози. Его бледные, прохладные ладони легли на подрагивающую талию Чуи, приподнимая и надежно фиксируя его бедра, подтягивая ближе к себе. Федор наклонился к самому уху Накахары, и его тихий, бархатистый голос зазвучал почти гипнотически: — Расслабьтесь, Накахара-кун. Позвольте вашей гордости окончательно раствориться. Сегодня мы заберем всю вашу тяжесть. Чуя судорожно вздохнул, его пальцы слепо впились в шелковые простыни, комкая ткань. Он оказался зажат в самые тиски, где спереди его гипнотизировал лихорадочный, голодный взгляд Дазая, а сзади обволакивал абсолютный, ледяной контроль Федора. Осаму не стал медлить. Его горячие губы и влажный язык коснулись самой чувствительной кожи на внутренней стороне бедра Чуи, поднимаясь выше, к паху, заставляя мафиози крупно вздрогнуть и выгнуть поясницу. Одновременно с этим пальцы Достоевского скользнули ниже, оглаживая ягодицы, дразня и подготавливая тело Чуи к новому спектру ощущений. Двойной контраст — обжигающий, требовательный напор Дазая спереди и прохладные, вкрадчивые прикосновения Федора сзади — вышиб из головы Чуи последние остатки связных мыслей. Когда Дазай уверенно взял его стонущее от вожделения тело в рот, а Федор позади начал ласкать его губами и пальцами, вторя каждому движению парня, Чуя закинул голову назад, окончательно теряясь в омуте обоюдного удовольствия. Дыхание Чуи сорвалось на рваный, хриплый горловой звук, когда Дазай глубже принял его в рот, обволакивая чувствительную плоть плотным теплом. Бинтованные пальцы Осаму жестко впились в бедра мафиози, фиксируя их на месте и не позволяя инстинктивно отпрянуть от слишком интенсивного напора. Горячий язык Дазая методично, с тягучим нажимом очерчивал уздечку и головку, собирая выступающие капли смазки, пока его губы плотно сжимались у самого основания члена, создавая сильное, влажное вакуумное давление. Чуя судорожно выгнул поясницу, чувствуя, как к паху приливает тяжелая, пульсирующая кровь, а по бедрам крупной дрожью пробегает судорога. Сзади Достоевский действовал без малейшей спешки, пользуясь полной беззащитностью мафиози. Его прохладные пальцы, щедро смоченные смазкой, уверенно скользнули между ягодиц, оглаживая натянутую кожу промежности. Федор надавил подушечкой большого пальца на чувствительную точку у самого входа, заставляя Чую рвано застонать. Наклонившись ниже, Достоевский прижался мокрым, горячим языком к ложбинке между ягодиц, короткими, дразнящими мазками очерчивая сжатое кольцо мышц. Чуя почувствовал, как от этого влажного прикосновения сзади мышцы живота непроизвольно свело спазмом, а член в круглом захвате губ Дазая дернулся, становясь еще массивнее и тверже. Федор плавно толкнул один длинный палец внутрь, заставляя податливое тело мафиози судорожно сжаться. Накахара закинул голову назад, его пальцы сжались до побеления костяшек. Дазай, уловив это движение, ускорился: его голова двигалась ритмично и глубоко, скользя по всей длине, а горло то и дело ловило и влажные шлепки чужой плоти о его подбородок. Достоевский внутри него добавил второй палец, разводя их ножницами и массируя чувствительную стенку простаты в такт движениям Дазая. Двойная стимуляция — глубокий, мокрый зажим спереди и проникающие, растягивающие ласки изнутри сзади — окончательно превратили сознание Чуи в сплошной, плавящийся поток чистого, концентрированного оргазма. Дазай и Федор действовали без единого лишнего слова, словно читали мысли друг друга в душной полутьме. Пальцы Достоевского плавно покинули разгоряченное тело Чуи, оставляя после себя ощущение невыносимой пустоты. Не давая мафиози опомниться, Осаму перехватил его под мышки и властно потянул вверх, заставляя перевернуться и встать на колени. Под чутким, но жестким напором четырех рук Чуя послушно опустился на локти, прогибаясь в пояснице и утыкаясь лицом в измятый шелк простыней. Его бедра оказались высоко приподняты, выставляя его полную беззащитность напоказ. Дазай устроился сзади, вплотную прижимаясь своим горячим телом к подрагивающим ягодицам напарника. Его бинтованные ладони легли на подвздошные кости Чуи, фиксируя позу и с силой вжимая мафиози в матрас. Накахара рвано выдохнул, когда почувствовал, как тяжелая, сочащаяся смазкой плоть Дазая требовательно уперлась в самый вход. Осаму наклонился ниже, кусая Чую за плечо, и с глухим рычанием толкнулся внутрь, заполняя его сразу наполовину. Чуя вскрикнул, его пальцы судорожно впились в подушки, а мышцы рефлекторно сжались вокруг чужого члена. — Не закрывай глаза, Чуя, — хрипло выдохнул Дазай ему в самую шею, делая короткий, пробующий толчок и заставляя мафиози шумно втянуть воздух через зубы. — Смотри перед собой. У тебя есть работа. Прямо перед лицом Чуи уже сидел Достоевский. Его бледное лицо было пугающе спокойным, но в потемневших глазах плясали искры чистейшего возбуждения. Он протянул руку, пальцами перехватывая Чую за подбородок и заставляя приподнять голову. Прямо перед губами Накахары оказалась налитая, пульсирующая плоть Федора. — Ну же, Накахара-кун, — тихо приказал Достоевский, оглаживая большим пальцем его нижнюю, припухшую губу. — Покажите Осаму, насколько вы можете быть послушным. Понимая, что пути назад нет, Чуя подался вперед и покорно приоткрыл рот, принимая головку члена Федора внутрь. Его язык тут же включился в работу, влажно и горячо очерчивая уздечку, собирая капли предэякулята. Достоевский рвано вздохнул, его пальцы сильнее впились в рыжие волосы мафиози, направляя его движения. В ту же секунду Дазай сзади поймал нужный темп и толкнулся на всю длину, с хлюпающим звуком вбиваясь в податливое тело Чуи. Накахара задохнулся от мощного, вышибающего искры из глаз толчка, его челюсти невольно дернулись, глубже заглатывая плоть Федора. Теперь он был замкнут в неразрывный контур: Дазай сзади методично и глубоко брал его тело, выбивая из груди прерывистые стоны, которые тонули в ласках, что Чуя дарил Достоевскому спереди. Два самых опасных разума подполья полностью подчинили себе стихийного бога, заставляя его плавиться от двойного, невыносимо острого наслаждения. Темп Дазая сзади стал сумасшедшим и резким. Каждый глубокий толчок с хлюпающим звуком вбивал Чую вперед, заставляя его раз за разом насаживаться лицом на пульсирующий член Достоевского. Чуя уже не соображал, где верх, где низ; его пальцы слепо и судорожно рвали простыни, а из горла сквозь плотно занятый рот вырывались лишь задушенные хрипы. Федор над ним рвано и тяжело дышал, полностью утратив свое хваленое ледяное спокойствие. Бледные пальцы русского до боли впились в рыжие волосы Чуи, фиксируя его голову и ускоряя движение его челюстей. Вход Чуи сзади, упруго сжался вокруг члена Дазая, и эта безумная двойная хватка доводила его до искр под веками. Низко, гортанно застонав, Достоевский толкнулся в последний раз, заходя максимально глубоко, и крупными, горячими толчками излился Чуе прямо в горло. Накахара судорожно сглотнул, давясь вязким солоноватым теплом, его глаза затуманились от слез, а по телу прошла сильная, конвульсивная дрожь. Федор медленно, тяжело дыша, потянул свой член назад, освобождая рот мафиози. Чуя бессильно приоткрыл губы, из уголков которых по подбородку потекла белая струйка, мешаясь со слюной. Но Дазай не дал ему сделать даже полноценный вдох. Все еще продолжая ритмично и глубоко толкаться в Чую сзади, Осаму резко подался всем телом вперед, перевешиваясь через его плечо. Бинтованная длинная рука мертвой хваткой перехватила лицо Чуи за челюсть, силой поворачивая его голову вбок и назад — так, чтобы мафиози не мог отвернуться. Наглый взгляд Дазая на секунду скрестился с затуманенными глазами Чуи, и в следующий миг Осаму с голодным рычанием впился в его губы. Это был грязный и до безумия мокрый поцелуй. Дазай бесцеремонно ворвался своим языком внутрь, слизывая и собирая с неба и губ Чуи еще горячую сперму Федора, размазывая ее между их ртами. Осаму буквально клеймил Чую, смешивая вкусы, забирая себе то, что выплеснул в него русский демон, и заставляя Чую глотать эту смесь вместе со своей слюной. Чуя задушено промычал в этот поцелуй, чувствуя, как от запредельной грязи и ревнивого напора Дазая его собственный член, исходящий смазкой, снова мучительно запульсировал, приближая финал. Напряжение в комнате достигло той критической точки, когда воздух кажется почти осязаемым, а рассудок окончательно уступает место первобытным инстинктам. Дазай, наконец, разорвал поцелуй, оставляя губы Чуи блестящими и припухшими, но его хватка на бедрах мафиози лишь стала крепче. Осаму тяжело дышал, его карие глаза потемнели до черноты, транслируя упрямое желание полностью подчинить себе это разгоряченное тело. Федор медленно поднялся с колен, переводя дыхание. Его бледная кожа была покрыта тонкой испариной, а взгляд, устремленный на Чую, горел пугающим, лихорадочным блеском. Он не собирался оставаться в стороне; соперничество с Дазаем и порочный вид распластанного перед ними исполнителя мафии требовали немедленного продолжения. — Ну что, Осаму… — хрипло, едва переводя дыхание, произнес Достоевский, устраиваясь на коленях прямо рядом с Дазаем, спереди Чуи. — Полагаю, рамки приличий мы оставили еще в баре. Давай покажем Накахаре-куну, что такое абсолютная полнота ощущений. Дазай лишь хищно ухмыльнулся в ответ, приподнимая Чую и удерживая его в крепкой хватке. Осознание того, что сейчас произойдет, вызвало внутри паническую вспышку адреналина, но тело, пьяное от ласк и алкоголя, лишь сильнее прогнулось в пояснице, умоляя о заполнении. Они начали входить одновременно — медленно, с пугающей синхронностью. Чуя закинул голову назад, и из его горла вырвался полный чистой муки и восторга крик, когда две плоти заполнили его, деля одно узкое пространство на двоих. Ощущение двойного проникновения было запредельным, вышибающим остатки воздуха из легких. Стенки, и без того натянутые до предела, теперь растягивались до какого-то анатомического максимума. Каждая складка, каждый внутренний сантиметр кожи испытывал удушающее давление. — Т-тише… черт, это слишком… — судорожно прохрипел Чуя, его пальцы впились в спину Достоевского так, что оставили царапины. Из глаз брызнули непроизвольные слезы, а по бедрам прошла крупная, неуправляемая дрожь. — Расслабься, Чуя, расслабься для нас, — Дазай ласково, но властно зашептал ему на ухо, прижимаясь к его мокрой спине и с силой фиксируя ладонями чужой таз. — Твое тело создано для того, чтобы принимать нас обоих. Достоевский перехватил Чую за левое бедро, помогая удерживать равновесие, и сделал короткий, плавный толчок вперед, заходя глубже. Дазай тут же подхватил это движение, продвигаясь следом. Два массивных члена с хлюпающим, влажным звуком начали методично продвигаться внутрь, сантиметр за сантиметром завоевывая податливое тело мафиози. Вся прелесть этого безумия заключалась в абсолютной заполненности. Чуя чувствовал себя так, словно внутри него разверзлось настоящее пламя — плотное, тяжелое, не оставляющее места даже для вздоха. Когда оба мужчины вошли на полную длину, упершись лобками в его ягодицы, Накахара задохнулся от оргазмического шока. Два члена одновременно накрыли его простату с двух сторон, сминая ее и посылая в пах такие мощные, искрящиеся волны удовольствия, что его собственный член, никем не тронутый, начал крупными каплями исходить предэякулятом прямо на живот Федора. Он был полностью, безраздельно захвачен ими, заперт в эйфорической ловушке, где каждый последующий толчок обещал стать началом конца. Синхронные плотные толчки с каждым разом становились все глубже, превращая внутренности Чуи в сплошной очаг пульсирующего жара. Двойной объем растягивал его на пределе возможностей, заставляя каждую клеточку тела вибрировать от избытка нервных импульсов. Каждое движение Дазая и Федора отзывалось в паху Накахары волной — их члены одновременно, с двух сторон вдавливались в простату, не оставляя ему ни секунды на передышку или восстановление дыхания. Это была чистая гиперстимуляция, от которой сознание Чуи окончательно раскалывалось на куски. Дазай подался вперед, вжимая Чую животом в Федора, но удерживая его бедра в жестком, приподнятом положении. Его губы прижались к покрасневшему уху мафиози, а прерывистый, горячий шепот был пропитан пьяным, порочным восторгом: — Посмотри на себя, Чуя… Ты весь исходишь влагой, принимая нас так глубоко. Слышишь этот звук? Это ты так сильно сжимаешься вокруг нас обоих. Скажи, каково это — быть полностью заполненным до самого предела? Чувствуешь, как мы тремся друг о друга внутри тебя? Чуя лишь судорожно стонал, не в силах вытолкнуть из натянутого горла ни одного членораздельного слова. Из приоткрытого рта стекала ниточка слюны. Внутри него происходило настоящее безумие: трение двух гладких, налитых тел о его собственные стенки создавало такое колоссальное давление, что оргазм буквально запер его в судорожном кольце, не позволяя разрядиться, но и не отпуская. Федор перехватил Чую за талию, его бледные пальцы до белизны суставов впились в кожу, направляя и ускоряя темп. Его обычно холодный голос сейчас звучал хрипло, с явным тягучим придыханием: — Вы так чувственны, Накахара-кун… Ваше тело буквально умоляет о каждом толчке. Послушайте, как тяжело вы дышите. Вы полностью растворились в нас, забыли обо всем на свете. Отдайте нам все свое удовольствие, сожмитесь еще сильнее. Каждое их слово, лишенное грубости, но обнажающее всю порочность их положения, действовало на Чую хуже любого афродизиака. Мысли о том, насколько это предосудительно, лишь подстегивали его рецепторы. — Да… черт… еще… — наконец прорычал Чуя, его голос сорвался на умоляющий шепот, а пальцы слепо царапали чужую спину. — Я сейчас… больше не могу… Дазай и Федор, словно поймав этот импульс, одновременно ускорились, превращая свои движения в единый, мощный и непрерывный ритм. Влажные, шлепающие звуки заполнили всю спальню. Из-за непрекращающегося давления на простату член Чуи, совершенно обходясь без прикосновений рук, начал судорожно, болезненно пульсировать, готовый в любую секунду взорваться фонтаном слепой разрядки прямо под ними. Темп, заданный Дазаем и Федором, стал предельно жестким. Они больше не сдерживали себя, двигаясь с ненасытной синхронностью. Чуя был зажат между ними монолитно, без малейшего зазора, чувствуя каждую вену, каждую пульсацию двух массивных тел, которые до предела растягивали его изнутри, сминая простату при каждом мощном толчке. Гиперстимуляция достигла своего пика. Рассудок Чуи полностью выгорел, уступая место слепому животному вожделению. Внутренние стенки его тела судорожно сокращались, упругим горячим кольцом сжимая оба члена, что довело Дазая и Достоевского до финальной черты. — Чуя… кончай… сейчас… — хрипло, почти приказывая, выдохнул Дазай. Его бинтованные пальцы мертвой хваткой впились в подвздошные кости Накахары, добела натягивая кожу и фиксируя его для последнего, самого глубокого толчка. Федор гортанно, низко застонал, теряя остатки своего хваленого самообладания. Его пальцы судорожно впились в бедро Чуи, оставляя красные следы, и он одновременно с Дазаем мощно, до упора вбился в податливое, разгоряченное тело мафиози. Этот двойной удар по простате вышиб из Чуи последний барьер. Из его натянутого горла вырвался громкий, сорванный крик, перешедший в хрип, и его исходящий смазкой член без единого прикосновения рук выбросил струю густой горячей спермы. Чуя кончал судорожно, крупными толчками пачкая живот Федора, и закинув голову на плечо Осаму. Его бедра мелко, неуправляемо затряслись, а мышцы внутри сжались в самый сильный, спазматический зажим за всю ночь. Этот внутренний спазм мгновенно сорвал обоих мужчин с поводка. Дазай резко выгнулся, упираясь лбом в мокрую спину Чуи, и с хриплым, протяжным стоном кончил. В ту же секунду Федор, тяжело и рвано дыша через приоткрытые губы, толкнулся в самый центр этого пульсирующего пожара. Каждое новое извержение внутри отзывалось в паху Чуи дополнительными, болезненно-сладкими вспышками оргазма. Они кончали вдвоем, одновременно заполняя Чую до самого края, до ощущения физического предела. Внутри Накахару буквально распирало от чужого, смешивающегося тепла, которое из-за переизбытка и сильного давления начало медленно, белыми каплями просачиваться наружу, стекая по его бедрам на измятый, мокрый шелк. Когда финальные судороги наконец отпустили их, Дазай и Федор медленно, с тяжелым, влажным скольжением покинули его тело. Чуя обессиленно рухнул лицом в подушки, его руки и ноги подкашивались, а кожа была покрыта крупными каплями пота. Дазай тяжело опустился рядом, закидывая длинную ногу поверх бедер Чуи и собственнически притягивая его к себе, пока Федор, переводя дыхание, лег с другой стороны, укрывая их троих тяжелым одеялом от прохладного ночного воздуха Йокогамы. Напряжение, копившееся годами, растворилось в липкой постели, оставив после себя пустоту. Спальня постепенно остывала, наполняясь мягким полумраком и мерным шумом дождя за стеклом. Тяжелое, рваное дыхание троих мужчин мало-помалу выравнивалось, переходя в вязкую тишину, которая бывает только после полного физического и ментального истощения. Чуя лежал на животе, уткнувшись лицом в измятую подушку, чувствуя приятную тяжесть во всем теле. С одной стороны его обнимал Дазай, чья бинтованная рука покоилась на его пояснице, поглаживая расслабленные мышцы. С другой стороны, подпирая голову рукой, полулежал Федор и задумчиво перебирал влажные рыжие пряди мафиози. Первым тишину нарушил ленивый, слегка хриплый голос Дазая: — Ну и ну… Если бы Мори-сан увидел своего лучшего исполнителя в таком виде, его бы хватил удар. Ты был великолепен, Чуя. Хотя, признаться, твоя покорность Федору меня слегка уязвила. Чуя глухо простонал в подушку, не открывая глаз, и слабо дернул бедром, пытаясь сбросить руку бывшего напарника, но сил на это не было. — Заткнись, Осаму… Если ты сейчас же не закроешь рот, я разнесу эту кровать к чертям, даже без гравитации. Достоевский тихо рассмеялся. Его пальцы мягко скользнули от затылка Чуи к его плечу, слегка сжимая кожу в успокаивающем жесте. — Не злитесь, Накахара-кун. Осаму просто ревнует, это его естественное состояние, когда он понимает, что не является единственным центром вселенной. Но должен признать… этот вечер превзошел все мои расчеты. В вашей спонтанности и страсти есть нечто… глубоко очищающее. Чуя наконец повернул голову, приоткрывая один затуманенный глаз и поочередно глядя на обоих мужчин. Алкогольный хмель почти выветрился, уступая место трезвому, но на удивление спокойному осознанию. Вся его мафиозная гордость, которая так яростно бунтовала в начале вечера, теперь казалась чем-то далеким. Он получил то, чего ему не хватало годами — осязаемую близость, пусть и в такой извращенной форме. — Вы двое — ненормальные, — негромко, но уже без прежней злости произнес Чуя, переводя взгляд на Федора. — Но… это было чертовски вовремя. Дазай приподнялся на локте, и на его лице, лишенном привычной маски шутовства, промелькнула серьезная, упрямая мысль. Он посмотрел на Достоевского, затем снова на Чую. — Раз уж мы все здесь сошлись во мнении… Было бы глупо отрицать, что нам всем это понравилось, — лениво протянул Осаму, но его пальцы на пояснице Чуи сжались чуть сильнее. — Мир подполья Йокогамы никуда не денется. Мори будет строить свои планы, Вооруженное Агентство — свои, а Федор продолжит плести свои интриги. Но здесь, за этими стенами… мы могли бы делать перерывы в нашей войне. Федор на секунду замер, его темные глаза блеснули в полумраке, анализируя предложение Дазая. На его губах появилась тонкая, загадочная полуулыбка, выражающая полное согласие. — Осаму прав. Разум требует отдыха от вечного противостояния. А тело… — Достоевский скользнул взглядом по обнаженному, покрытому отметинами телу Чуи, — тело требует напоминания о том, что оно живо. Я не против сделать подобные… уединенные встречи нашей маленькой, тайной традицией. Разумеется, если Накахара-кун не побоится снова переступить этот порог. Чуя молчал несколько секунд, прислушиваясь к себе. Он прекрасно понимал, на какой опасный путь ступает. Это было регулярное предательство интересов мафии, игра с огнем на пороховой бочке. Но, взглянув на Дазая и Федора, которые сейчас ждали его ответа, он понял, что голод по этой порочной, но такой необходимой ему близости уже никогда не отпустит его обратно в холодное одиночество. — Я не боюсь ни тебя, Федор, ни этого придурка Осаму, — хрипло отозвался Чуя, и на его губах впервые за ночь появилась слабая, хищная мафиозная ухмылка. — Но учтите: в следующий раз правила буду устанавливать я. И если кто-то из вас попытается перетянуть одеяло на себя — я лично впечатаю вас в этот элитный паркет. — Идет, — легко согласился Дазай, снова утыкаясь носом в рыжие волосы Чуи и закрывая глаза. — Договорились, Накахара-кун, — тихо отозвался Федор, гася прикроватный светильник и погружая спальню в полную, умиротворенную темноту. Встреча подошла к концу, но все трое знали, что это было лишь началом их новой, тайной и порочной главы, скрытой от глаз всей Йокогамы.