Feeling.

Человек должен уметь жить в пустоте. Кажется, кто-то говорил такую фразу? Вроде это был.. Какой-то иностранный режиссёр во время одного из своих внеочередных интервью, которое кто-то бегло просматривал рядом. Звук эхом отдаётся с закромов разума, словно это и вовсе что-то чужое, запретное. Вроде это был кто-то, сидящий рядом? Счастливый, судя по его улыбке, которая мягким изгибом отпечаталась в памяти. Этот человек кажется таким знакомым, словно является полным отражением, но настолько другим, что все подходящие качества вмиг растворяются в куче различий, размыливая взгляд и заставляя сомневаться в собственной адекватности. Был ли он вообще когда-то, или это всё придумал воспалённый из-за одиночества мозг? Когда ты рождён в бесконечной темноте, кажется, тебе и не нужно привыкать к этой замкнутой со всех сторон коробке, по которой эхом расходится стук подошвы или каблука твоей обуви. Подошва.. Странное слово. Вкусное на слух. Словно.. приятное холодное покалывание на языке в летний зной, когда кругом ничего нет, кроме светящегося автомата с последней бутылкой газировки. Необычно и контрастно. Неясно, откуда это известно рождённому в пустоте, но, кажется, эти знания правильные. Верные и точные, словно оспорить их никто и никак не может. Не имеет на это простого и банального права. Да и было бы с кем спорить, если быть предельно честным и откровенным. Знания становятся единственным утешением, которое может хоть ненадолго отвлечь от тёмной комнаты, озарённой только парой стеллажей со странноватыми, нежно-голубыми сферами, похожими на закалённое стекло. Новые мысли, ощущения, истина озаряют его редко, но метко, подобно волейбольному мячику, который резко попадает и отскакивает, оставляя болезненный фантом в районе удара, который со временем словно остывает. Больно, но это заставляет чувствовать себя живым. Настоящим, наверное, если бы значение этого слова тоже приходило на ум во время размышлений. Хотя, что есть настоящее? То, что есть сейчас, или то, что обречено на существование, каким бы жестоким оно ни было? Или, может быть, то, что двигается вперёд, несмотря на боль от каждого шага? «Не знаю», — твердит голос в голове и затихает, пока эхо отскакивает от сознания рикошетом то в одну, то в другую сторону. Ноги, налитые свинцом, шагают в сторону песочных часов, которые каждые двенадцать поворотов шестерёнок рядом бьют, подобно курантам на Новый год. Куранты? Знал бы он значение этого слова, а не вставлял в речь всё, что кажется логически верным. «Странно», — в один из схожих с другими дней думает он. — «Так ведь быть не должно.. Такой пустоты вокруг быть не должно». Не должно. Но что из этого вообще должно быть так, как оно есть здесь? ..Неясно. Не ясно от того, что другого варианта он просто не знает. Никогда не видел и не представлял, даже если таковой был. Был ли? Вечность в этой бесконечной комнате не кажется такой уж пугающей, хотя поначалу тревога накрывала его с головой, лишая возможности посмотреть дальше вытянутой руки или дальше своего носа. Через несколько десятков боев часов он пытался пройти от новых к старым стеллажам и повторял так раз за разом, пока окончательно не потерял последнюю крупицу надежды. Каждая из сфер, что являются единственным источником света, как он заметил, появляются в зависимости от того, сколько увидит рождённый в пустоте — так себя прозвал, если верить странному голосу, который не создаёт эха ни при каких условиях. Если рядом появились странные железки — появится новая сфера и стеллаж, если прошлый забит до упора. Правда, есть одно «но»: он должен хотя бы посмотреть на эти железяки (а не посмотреть на них тяжело, такой грохот). Он пробовал кричать. Кричал что было сил, правда сам ничего не слышал и не понимал. Что кричит? Кому кричит? Чего хочет добиться? Голос летит почти бесцельно около одного проворота шестерёнок, а после возвращается неощутимым ударом в лоб. Словно никого и не пытался достигнуть. Словно нет ничего, что может найти рождённого в пустоте. «Эхо», — крутилось в голове. Наверное, так и называется это ощущение, упомянутое уже ни раз. Странное, необычное, пугающее и неприятное до колкой боли в висках, куда только недавно вновь прилетал странный звук, отдалённо напоминающий его вопль надежды. Через три проворота шестерёнок начинает болеть горло, через ещё один бой часов — глаза медленно закрываются. «Устал», — одиноко мечется по сознанию. Наверное, так оно и есть. Это вроде был.. двадцать пятый бой часов? Каждое новое слово или цифра почти моментально вылетают из головы, как ненужная и брошенная вещица. Словно письмо, которое доставили и отложили в долгий ящик. Но когда подходящее ощущение настигает снова, с его губ срывается едва различимое слово, сложенное из привычных звуков и слогов. Он не разбирает, просто надеется, что так правильно, что этот механизм не даст сбой. И он не даёт. Примерно через сотню боев часов он привыкает к своей рутине из бесконечных перебоев и шума странных шестерёнок, которые больше самого рождённого в пустоте на порядок десяти или двадцати раз. А он не такой уж и низкий. Где-то около двадцати сфер, может быть, самую чуточку меньше. Со временем даже развлечения находятся, словно это местечко любит подкидывать испытания на его душу. А он и не против. Никогда и не побоится рискнуть в очередной раз, разглядывая пару заржавевших конструкций и несколько инструментов с карандашом и блокнотом рядом. Если отойти на приличное расстояние, стеллажи, набитые до упора стеклянными (наверное? если бы он только разбирался в материале) сферами, будут напоминать сложные фасеточные глаза, как у мух или раков. Правда, ни крыльев, ни брюшка нет. Приходится в очередной раз тянуться к листу и бумаге, в попытке нарисовать себе компанию. А вместе с этим на полке появляется новый, мерцающий голубым шар, где звучала очередная реплика. Странная, похожая на бессмысленный вой обречённого на гибель волка или другой зверушки, которая не заслуживает такой кончины. Такие сюрпризы через три сотни ударов часов и вовсе перестали быть диковинкой. Стали простой стабильностью, от которой никуда не скрыться. К сожалению или к счастью. Для него, наверное, к счастью. Ведь больше ничего не сделаешь: в тишине страшнее, а без предметов — пусто. Можно лишь сидеть и смотреть в никуда, лежать и смотреть в никуда, моргать и смотреть в никуда, которое никак не отличается от картины за веками. Это не пугает — даёт странное и тревожное спокойствие, хотя бы на несколько оборотов шестерёнок. Всё стабильно и обычно. Работает прямо как швейцарские часы. До одного момента. До одной резкой вспышки с одного из стеллажей где-то в глубине зала. Бесконечного зала. А сияние-то не утихает. Значит, не простое отражение. На залитых свинцом ногах он подскакивает с ледяного (может быть, даже не в переносном смысле) пола и несётся к лучу надежды и света как можно быстрее. Словно это последний шанс. Он надеется, что это не так, и боится упустить даже простое необычное сияние. Плевать, что будет дальше — ему нужно знать, что там происходит.

«Я стараюсь бросать себе вызовы насколько это возможно, ничем себя не ограничивая, но.. Даже несмотря на это, я всегда хотел кое-чего. И это.. преодолеть границы. Богатые, бедные, мудрые, глупые, большинство или меньшинство.. Неважно. Чтобы каждый человек смеялся, плакал или злился.. И после просмотра все были объединены одними эмоциями. Такие шоу я бы хотел делать. Я уверен, что во всех этих человеческих связях лежит удивительный мир, который нам ещё незнаком!»

Звуки. Звуки, сложенные в чёткие слова, из которых составлено целое предложение, а затем и складный текст, на осмысление которого выходит порядка тридцати тихих тикающих стуков. Это была чья-то речь? Но почему она так выделяется среди других однообразных сфер? Чем она так особенна, что сияет ярче других, имеет образ внутри, и её смысл не ограничивается простым безобразным рёвом, подобно волчьей мольбе? Ещё один прокрут шестерёнок уходит на то, чтобы просто перевести взгляд в сторону от замершего, как и другие образы внутри сферы, человека. Человек.. Красивое слово. Но одновременно с этим пугающее. Каждое ли существо можно назвать человеком? Всё, что может «смеяться, плакать, злиться»? ..А рождённого в густой и обволакивающей с годами пустоте можно назвать человеком? За то, что его грудь так же, как и у других, мерно вздымается. За то, что он также пытается что-то ощущать, даже когда кругом лишь пустота. ..Он откладывает сферу на свою полку, пока маленький её отпавший кусочек не остаётся на руке, но и он со временем рассеивается в труху, которую стряхивает с ладони резкий порыв ветра (что тоже является необычным явлением). Сияние прекращается примерно через пару.. ударов часов, наверное. Или это были шестерёнки? Он не считал и не обращал внимания на это. Не было желания. Глаза так и не возвращались к странному феномену стеклянной комнаты. Весь оставшийся промежуток до двадцать пятого боя часов и треска странных шестерёнок рождённый в пустоте проводит лёжа на полу. Его мысли не покидают слова странного человека. «Преодолеть границы».. Да?

...

Любое свечение со стороны вызывает непроизвольный и неконтролируемый интерес. Раньше он списывал это на простое отражение света от стеклянных стеллажей со сферами, но сейчас.. Он ждёт чуда. Самого настоящего. Это место никогда не перестанет его удивлять. Вот и сейчас, ровно в десятый прокрут шестерёнок со звуком трескающегося железа, в глаза бьёт яркий розовый цвет с третьего стеллажа. Как ошпаренный, он подскакивает и бежит туда, спотыкаясь о странный металл. Боль сейчас не так важна (которую он только недавно научился ощущать), сколь то, что скажут в этой сфере. Снова человек. Снова голос. Но на этот раз он чёткий. Словно это слышится неподалёку, то ли с правого, то ли с левого бока, а не как с устройства.

«Я буду болеть за тебя весь день! Вперё-ёд! Вперё-ёд! Руи-кун! Давай-давай, Руи-кун!»

Руи? Это воспоминания какого-то Руи? Минутку. А что есть это «Руи»? Так зовут кого-то, когда он.. А что он? Чтобы тебя звали, нужно что-то сделать. Разве за просто так будут звать? Если ничего не сделать, ты будешь странным. Заслуженно странным. Сфера норовит выскользнуть из рук из-за своего материала, но сидящий на полу, обняв двумя руками, прижимает шар к себе, словно самое дорогое сокровище. Он вновь услышал что-то, помимо своих шагов. Увидел кого-то, помимо белых силуэтов с крестами на лице или и вовсе какой-то странной тревожной картины. Это самый настоящий человек. Живой. Да, в чьих-то воспоминаниях, которые случайно попали сюда. Но он назвал своего друга по имени. Должно быть, этот «Руи» самый счастливый на земле, ведь у него есть кто-то, кто может его звать по имени и разговаривать с ним. Хотелось бы и ему откликаться на это имя. Но пока остаётся только пилить ряды голодным взглядом и параноидально пересматривать однотипные сферы порядка десяти, а то и двадцати раз, оборачиваясь каждый раз, когда новая сфера скатывается по стеллажу, отражаясь от полки и стеклянных песочных часов, создавая солнечных зайчиков. Ворочаясь в кровати (если простую стеклянную пластину, укрытую тонким пледом, можно таковой назвать), он постоянно думал о том, что ждёт его дальше. Какой именно человек появится сейчас? Что он скажет? И главное.. Сможет ли он когда-то снова произнести что-то с такой же заботой и воодушевлением. Теперь он ждёт новой сферы с нетерпением, озираясь каждый раз по углам в надежде увидеть новое, особенного цвета сияние.

...

Теперь становится ясно. Этот «Руи» — театральное чудовище. По-настоящему театральное чудовище, ведь на какую сферу ни глянь, каждая пытается донести новую постановку (это вроде пляшущих бумажных человечков на сцене, подвешенных на железные палочки от старого прута, в адаптации рождённого в пустоте, конечно) или сценарий.

«Слушай, Руи. Я видел, как вы репетировали в классе. Кажется, было очень весело.»

А затем ещё, спустя всего один прокрут шестерёнок. Нежно-розовую сменяет нежно-зелёная.

«Я понимаю.. Тогда ты можешь вступить в труппу со мной!..»

А этот Руи — счастливчик. Самый настоящий везунчик, который смог заполучить самых настоящих друзей (так ведь их называют люди?). Правда.. Голос девушки звучал по-настоящему отчаянно. Словно.. Нет, Руи бы такого не допустил. Верно? Он бы не упустил свой шанс, никогда. Не оттолкнул тех, кто есть рядом, просто потому что на это нашлись хотя бы какие-то причины. Может, дело в другом? Не такой бы концовки хотелось лицезреть у тех, кто искренне горит своим делом, судя по предыдущим сферам. Такой концовки ведь не существует, верно?

...

А затем перед глазами, в отражении полупустой стеклянной сферы, другой образ. Яркий, светлый.. Звёздный, наверное? Он не осмелится сказать его имя, постоянно перекатывая буквы на языке, подобно сладкому леденцу. Тецуо? Сукуда? Тсу.. Слога так и не покидают пределы мыслей, словно это что-то запретное и закрытое от чужих глаз. Личное, которое нельзя делать публичным. Юноша делает шаг вперёд, вглядываясь уже ближе в ярко-жёлтую сферу на первой полке первого ряда, сглатывая слоги, так и не соединившиеся в полноценное имя или хотя бы прозвище. Странно. Она значительно ярче предыдущих, которые появлялись тридцать три десятка боев часов назад. Хотя, возможно, глаза просто не успевают запоминать яркость тех сфер. Они растворяются всего за три прокрутки шестерёнок в большой стене возле громадных часов. А это время кажется чем-то несравнимо маленьким в пределах целой вечности, и сколько бы он ни пытался посчитать количество прокруток шестерёнок до одного боя часов, всё без толку. То странный шорох отвлечёт, то звон со стороны, то отражение, напоминающее новую странную сферу. Отражение.. Ах, он завидует этому Руи — его жизнь яркая и разнообразная, а вот у рождённого в пустоте.. У него даже имени нет.

«Так что, прошу.. Сделай ещё одно выступление со мной!»

Выступление.. Снова шоу. Он закрывает глаза, сворачиваясь калачиком возле сферы и прижимая второй рукой блокнот с нагрудного кармана, который появился совсем недавно. Глаза впервые за долгое время жжёт. Не из-за света, нет, из-за того, насколько же он завидует. Но сейчас просто не может иначе. Хотелось бы и ему поставить хотя бы одно такое шоу с.. чудесными актёрами. С другими людьми. Хотя бы одну постановку, чтобы оставить свой вклад в этих сферах. Такой же яркий, а не схожий с тяжёлым психологическим триллером. Но он один. И это его участь. Судьба даже, ведь другой ему не дано. Участь того, кто с самого начала был обречён на пустоту и холод.

***

Резкий толчок в бочину заставляет открыть глаза. Не сразу, с сильным промедлением из-за скопившейся усталости или нежелания быть: дышать, ходить, мыслить. Словно с каждым новым боем часов одна конечность постепенно покрывалась ледяной корочкой, сковывая движения. Но есть одно заметное различие. Ему больше не холодно — тепло и уютно, а под головой нет жёсткой стеклянной опоры. Теперь там что-то, что шелестит при каждом движении. А вокруг шум. Нет, не стеклянный звон — шелест чего-то картонного, звон, отличающийся от сфер, чужие голоса. Голоса? Минуту. Он поднимает голову со стола (стола? откуда стол?), оглядываясь замыленным взглядом по сторонам, пока две обеспокоенные фигуры с каждым движением становятся ближе. Фигуры? — Руи-кун, так ведь всю жизнь проспать можно!! — звонко раздаётся рядом, пока чьи-то тонкие пальцы, обвив мышцу, отчаянно трясут его плечо. Разве в тихом и укромном от других людей месте мог появиться настолько шумный человек? Или от одиночества рассудок замыслил переделать привычный бой часов в человеческий голос? Он нехотя продирает глаза сквозь сонную негу, вылезая из объятий Морфея, пусть и не до конца. — Ты в порядке? — тихо раздаётся позади мутного ярко-розового пятнышка. Выступает уже новый, чем-то похожий на русалку силуэт, но заспанные глаза не позволяют чётко разглядеть ни лица, ни эмоций на нём. — М-м.. — тянет Камиширо, потягиваясь на стуле и вполоборота смотря на друзей. Его друзей? У него есть друзья? Почему его вообще зовут Руи? В пояснице отдаёт предупредительным выстрелом, который сопровождает хруст позвонков. Юноша прикладывает руку к больному месту, в очередной раз сутулясь за своим рабочим столом. Уж это он успел понять по онемевшим рукам, которые сейчас пробирало холодом вперемешку с редкими и быстрыми покалываниями в мышцах, на которых только недавно располагалась голова. — Как долго.. я спал? — прерываясь на зевок, отвечает юноша, потирая глаза, чтобы они могли сфокусироваться на двух стоящих рядом девушках (это мозг уже успел обработать, услужливо подкидывая на язык два имени: «Эму-кун», «Нене»). — Достаточно, чтобы рамунэ успел нагреться в такую-то жару. — бухтит уже третий человек, который всё это время облокачивался спиной на стену гаража, подальше от девушек, словно они только недавно ссорились. — Неужто Тсукаса-кун недоволен тем, что я решил вздремнуть перед вашим приходом? Какая жалость, а я так надеялся на радостную улыбку.. — жалостливо тянет Камиширо, поворачиваясь на своём стуле лицом к товарищу. Он сам не знал, что скажет именно так, но посчитал такую интонацию и такие слова верными. — Да нет же! — вспыхивая, возмущённо выкрикивает он. — Я же говорил тебе спать как нормальные люди, хотя бы на диване, а ты что? Опять засиделся, небось, до утра, и когда мы уже начали собираться к тебе, только лёг спать. — тише заканчивает Тсукаса, тяжело выдыхая и подходя к другу. — Что же с тобой делать.. — уже тише говорит он, трепля чужие волосы между пальцев, на что Камиширо чуть шире улыбается, подобно коту, чей злобный план только что был исполнен. — Будет вам. — откликается Кусанаги из-за спины Эму. — С днём рождения, Руи. Пусть он уже и почти закончился.. — Ух-х, Руи-кун, ну и напугал же ты нас!! Мы уж думали, что что-то случилось.. Во время одного из твоих экспериментов с машинами, они ведь могут БА-БАХ!! И нет ничего!! — Э-эму, не нагнетай!! — в один голос произносят Нене и Тсукаса, переглядываясь. Что-то хмыкнув, ребята отступают от всё ещё сидящего за столом Камиширо, пряча руки за спиной. Руи удивлённо мычит, хотя страха от чужих намерений у него нет: эти ребята не дадут заскучать ни за что. — С днём рождения, Руи!! — в один голос выкрикивают ребята, вытягивая руки вперёд, на которых валом были навешаны пакеты разных цветов с разными подписями. Где-то «Саки», где-то «Мизуки», а где-то «Тойя» или «Эна». И все подарки сделаны с такой заботой, которую ни одним чудом или проклятьем не развеять. На секунду всплывают картинки тех самых бесконечных коридоров, которые подсвечивали лишь нежно-голубые сферы и их отражение в бесконечно длинных и однообразных полках стеллажей. Всё это с самого начала было до безумия знакомым. Настолько, что хотелось закрыть уши и верить в то, что этого больше никогда не повторится. Но оно повторилось. Повторилось в сновидении, только теперь этот страх был воплощён в ещё более жестокой для юноши реальности. И лишь воспоминания из странноватых сфер, которые сияли гораздо ярче других и разными цветами, давали едва уловимую надежду на то, что когда-то и у него будет также. Странное, беспочвенное и эгоистичное желание, но оно исполнилось. Сейчас он не один. И больше никогда таковым не будет, даже если обстоятельства будут требовать иного. Эти ребята просто такого не смогут ни допустить, ни позволить. — Спасибо, ребята. — с нежной улыбкой произносит Руи, прикрыв глаза. Он и был тем Руи, о котором грезил во сне. Желания в день рождения и правда исполняются? Сон и неприятное наваждение после него как рукой сняло, а сами события забылись как что-то давно пережитое, но отложенное в отдельных кусочках сердца, ведь возвращаться к той пустоте никак не хочется, как к чему-то, что когда-то было, но сейчас осталось лишь тем, что двигает идти вперёд, оглядываясь на старые ошибки и страхи, ведь допустить повторения прошлого Камиширо не может. Такое точно не повторится, ведь сейчас есть они — Wonderlands × Showtime, постановки и искренние улыбки. Он больше не одинок, и никогда таковым не будет. Теперь пришло время самостоятельно заполнять стеклянные стеллажи.