Точка невозврата: Гримерка

Си стоял так близко, что чувствовал каждый вздох Кина на своей коже. В коридоре погасли последние лампы, оставляя их только в тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь стекло. Тишина гудела в ушах громче любого признания. — Теперь ты официально мой, — выдохнул Си, но голос его сорвался на хрип, потому что Кин вдруг провел пальцами по его ключице, едва касаясь, и Си забыл, как дышать. Кин усмехнулся, медленно, с вызовом, и прикусил нижнюю губу. — Докажи. И Си не выдержал. Он прижал Кина к холодной стене, вплетая пальцы в его волосы, и поцеловал так, как никогда не позволял себе на камерах — жадно, глубоко, теряя контроль. Где-то внизу живота разгорался огонь, и Си чувствовал, как Кин отвечает с той же отчаянной честностью, их дыхание сливалось в единый прерывистый ритм. — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел, — прошептал Кин между поцелуями, царапая ногтями плечи Си через тонкую ткань рубашки. Си отстранился на секунду, заглядывая в потемневшие глаза напротив, и провел большим пальцем по влажной от поцелуя губе Кина. — Тогда не будем больше ждать, — сказал он с хрипотцой, потянув Кина за руку в сторону гримерки, где с диваном можно было сделать то, что им обоим было нужно. Си схватил Кина за запястье и почти потащил его по тёмному коридору, не замечая ни гулких шагов под ногами, ни стука собственного сердца, которое, казалось, пыталось вырваться из груди. Кин не сопротивлялся — наоборот, его пальцы сжались вокруг руки Си с такой же жадной силой, будто он боялся, что этот момент исчезнет, если отпустить хотя бы на секунду. Гримерка встретила их полумраком. Си втолкнул Кина внутрь и захлопнул дверь, с грохотом упавшую на место. В тишине защелка прозвучала как приговор — окончательный и бесповоротный. — Я больше не могу притворяться, — выдохнул Си, прижимая Кина к двери спиной. Голос его сел до хриплого шёпота, а ладони уже скользили по плечам Кина, впиваясь в ткань рубашки, сминая её без всякой нежности. — Ты даже не представляешь, сколько раз я хотел сделать это на площадке, когда камера выключалась... Кин запрокинул голову, ударившись затылком о деревянную поверхность, и усмехнулся — дерзко, с вызовом, но в его глазах уже не было прежней лёгкой насмешки, только темнеющее, горячее желание. — Так сделай, — прошептал он, облизывая губы. — Я не кусаюсь. Ну, почти не кусаюсь. Этого хватило, чтобы последний барьер внутри Си рухнул. Он набросился на Кина, впиваясь в его губы требовательным, голодным поцелуем, который не имел ничего общего с их отрепетированными сценами. Здесь не было камер, не было режиссёра и дублей — только жар чужого дыхания, вкус вишнёвого бальзама на губах Кина и тихий стон, вырвавшийся из самой глубины его горла. Кин ответил так же жадно. Его пальцы запутались в волосах Си, оттягивая их у корней, и Си зарычал от этого — глухо, почти зверино, вжимая Кина в дверь сильнее, так что та жалобно скрипнула под их весом. — Ты... — выдохнул Си между поцелуями, отрываясь лишь на секунду, чтобы вдохнуть, но Кин тут же притянул его обратно, покусывая его нижнюю губу с такой чувственностью, что у Си подкосились колени. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной... — Представляю, — прошептал Кин, и его голос дрогнул, потеряв всю свою игривость. — Потому что я чувствую то же самое. Он потянул Си за воротник, расстёгивая пуговицы с такой поспешностью, что одна отскочила и покатилась по полу. Си не обратил на это никакого внимания — все его мысли сосредоточились на том, как руки Кина скользят под его расстёгнутую рубашку, касаясь горячей кожи, вызывая разряды тока в каждой точке соприкосновения. — Кин... — выдохнул Си, уткнувшись лбом в его лоб, пытаясь перевести дыхание. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Здесь. Кин улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Си всегда перехватывало дух на съёмках, но теперь она была настоящей, только для него. — Гримерка не самое романтичное место, — прошептал Кин, проводя кончиками пальцев по ключицам Си, опускаясь ниже, ниже, пока Си не перехватил его запястье с тихим, сдавленным стоном. — Но мне всё равно. Я хочу, чтобы ты запомнил эту ночь. Си накрыл его губы ещё одним поцелуем — медленным, глубоким, обещающим. Его руки скользнули по спине Кина, задирая тонкую ткань футболки, и Кин выгнулся навстречу, когда горячие ладони коснулись поясницы. — Ты слишком одет, — прошептал Си у его губ, и в его голосе слышалась такая первобытная хрипотца, что Кин тихо, почти неслышно засмеялся. — Тогда исправь это. Пальцы Си скользнули под край футболки, и он медленно, с почти благоговейной нежностью, стянул её через голову Кина. Кин остался стоять перед ним — полуголый, в тусклом свете, с горящими глазами и чуть приоткрытыми от дыхания губами. В груди Си будто взорвалось что-то тёплое, огромное, заполняя каждую клетку. — Ты прекрасен, — выдохнул он, касаясь кончиками пальцев ключицы Кина, спускаясь по груди, обводя каждый изгиб так, будто запоминал навсегда. Кин прикрыл глаза, откидывая голову назад, и тихо выдохнул: — Си... не останавливайся. Си не собирался. Он притянул Кина ближе, прижимаясь грудью к груди, чувствуя кожей чужой жар и бешеный ритм такого же, как у него, сердца. Их поцелуи стали глубже, руки блуждали по спинам, путаясь в ремнях и резинках джинсов, а воздух в комнате стал густым, почти осязаемым от напряжения. Си медленно опустил ладони на поясницу Кина, притягивая его к себе до предела, так что между ними не осталось ни сантиметра пространства. — Если я не остановлюсь сейчас, — прошептал Си ему в шею, горячо и прерывисто, — мы не выйдем отсюда до утра. Кин провёл дрожащей ладонью по щеке Си, заставляя его поднять глаза, и посмотрел прямо в зрачки, чёрные от расширившихся зрачков. — Кто сказал, что я хочу, чтобы мы вышли? Си замер на миг. А потом медленно, так медленно, будто растягивая каждое мгновение, наклонился к шее Кина, оставляя на ней дорожку из горячих, почти невесомых поцелуев, спускаясь от скулы до ключицы. — Ты будешь моим, — прошептал он, касаясь губами кожи у самого пульса. — Сейчас. Навсегда. Кин выгнулся, сжимая пальцы на плечах Си так сильно, что наверняка останутся синяки, и тихо, почти беззвучно выдохнул: — Я уже твой. Си подхватил Кина на руки, и тот обвил ногами его талию, прижимаясь всем телом, чувствуя, как Си, не разрывая зрительного контакта, сделал несколько шагов к старому дивану в углу. Кин мягко упал на спинку, утягивая Си за собой, и их губы снова встретились, когда Си навис над ним, опираясь на локти, вжимаясь бёдрами в бёдра. — Я люблю тебя, — прошептал Си, касаясь лбом его лба. — По-настоящему. Не по сценарию. Кин улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего, кроме правды. — Я знаю, — ответил он, проводя пальцами по спине Си, опускаясь всё ниже. — Я тоже тебя люблю. А теперь хватит говорить. Си усмехнулся, накрывая его губы последним поцелуем перед тем, как их движения стали более настойчивыми, более жадными, а воздух наполнился тихими стонами, сбитым дыханием и шёпотом имён, которые они произносили как единственное спасение. А за дверью гримерки горел одинокий фонарь, и тишина коридора хранила их секрет до самого утра.