Misericordia Dei

Их всегда привозили издалека. На этот раз это был какой-то кюре из деревни под Аконой. Уроженец Придды, он был бы даже красив, если бы не очевидное пристрастие к вину, сделавшее его лицо одутловатым и красным. Кардинал налил ему Белой крови. Глупец, кажется, считал, что его ждет неожиданное повышение. Что ж, лучше пускай будет полон незаслуженной гордости, чем страха. С теми, кто запуган, тяжело разговаривать. - Я должен попросить вас об услуге. В резной кабинке конфессионала пахнет хвоей и камфорой. Стоя на коленях, Сильвестр практически кожей ощущает, как мечутся мысли в голове человека за перегородкой. Того разрывает от предвкушения, какие возможности открывает роль духовника кардинала Талигойи и Марагоны. Сколько тайн сейчас он должен будет узнать! Не приведи Создатель их выдать, это грех, ни один священник не имеет на это права, и все же… и все же… Через мгновение Сильвестр об этом забывает. Он терпеть не может это ощущение - вскрывание души наизнанку. Но то, что донимает его в одиночестве, еще хуже. - Отпусти мне грехи, святой отец, ибо я согрешил. “Отец” младше сына лет на двадцать, но он важно кивает, не глядя на него: - Говори, сын мой. Кюре выглядит самоуверенно, но по мере того, как Сильвестр говорит, краска сползает с его лица. В пыльной тишине дворцовой часовни плывут названия указов, стиравших с лица земли деревни, указов, вызывающих голод, указов, запрещающих монастырям принимать родственников тех, кто участвовал в мятежах, обрекая их на беспризорную смерть… плывут свидетельства причастия для тех, кто убивал, для тех, кто предавал веру, для тех, кто служит двум королевствам одновременно… Исповедник бледнеет не столько от тяжести признаний, сколько от осознания, что ему, аббату церкви святого Мартина в маленькой деревушке под Аконой, знание это не дается просто так. А Сильвестр говорит и говорит и чувствует наконец, как развязывается узел в груди, но самый главный кошмар все еще впереди. - Отпусти мне грех убийства, отец мой, - произносит он фразу, которую он произносит каждую исповедь и каждый вечер перед ликом Создателя. Кюре смотрит на него с ужасом. - Это очень т-тяжкое преступление, сын мой. Я даже не знаю, какое страдание могло бы искупить этот грех. Кем был убитый? Был ли он врагом государства? Сильвестр смотрит на него сквозь резную решетку и ровно отвечает: - Он был олларианским священником. Несмотря на вино и поднявшийся страх, кюре понимает, что варианта не отпустить грехи у него нет. Он бормочет все известные ему епитимьи, пока Сильвестр прикладывается к тяжелой серебряной эспере. Затем встает и похлопывает кюре по плечу. - Благодарю. Быстрым шагом выходит из часовни во двор. В притворе безмолвной черной тенью маячит Бюссоэ. - Мы закончили, - бросает ему кардинал, проходя мимо. Двор часовни надежно укрыт от посторонних глаз стенами и деревьями. В саду мокро и чавкает под ногами земля, а кое-где под елями еще лежит рыхлый снег. Не обращая внимания на грязь и холод, кардинал опускается перед мраморным изваянием Создателя, держащего в руках нити. Несмотря на облегчение, в висках по-прежнему ломит, словно он не сказал самого важного. Но есть вещи, которые даже на такой исповеди он сказать не в силах. Курт выходит из часовни, вытирая руки. Терпеливо ждет, пока господин закончит молиться, и помогает ему подняться - от сырости у кардинала болят колени. - Тело заберут позже, - говорит Бюссоэ негромко. Сильвестр знает - он не верует ни в Создателя, ни в Четырех, и для него все случившееся - не более, чем хозяйская прихоть. - Хорошо, - чувствует Сильвестр себя донельзя уставшим. - Попроси Агния найти подходящего выпускника Академии. В Акону поедет новый кюре.