Все они живы

*** По дороге из Штатов на Сицилию квинджетом управлял Стив. Теперь, перед перелётом в Италию, в кресло пилота втискивается Баки, — без единого слова, только улыбнувшись чуть, так что тончайшие кракелюры морщинок проявляются на загоревшем лице в уголках глаз и у краешков губ. «Моя очередь рулить, не забыл?» Стив не сомневается, что по пути назад через океан Баки ототрёт его от управления тоже. Чтоб по-честному. Потому как полчаса за штурвалом, как в этот раз, не считаются вообще. Роджерс улыбается в ответ и заставляет себя забыть про внутреннюю струнку, вибрирующую из-за того, зачем они сейчас летят. Он откидывается повольготнее в кресле второго пилота, дышит ровно и любуется на голографическом экране видами вод и суши под брюхом джета. Шелковистая гладь Тирренского моря, рощи и поросшие лесом горы, наконец, маленький лазурный кусочек Адриатики. Воздушная часть маршрута заканчивается рядом с курортным городишком Линьяно. Барнс с небрежной лихостью ведёт машину на снижение. Над самой водой переключает режим невидимости на режим маскировки, и джет для постороннего взгляда и даже приборов превращается в белый блестящий прогулочный катер. Ещё через пять минут «катер», каких у этого побережья полным-полно, подруливает к длинному языку мола. Роджерс и Барнс закидывают на плечи рюкзачки в ярких болоньевых чехлах и выбираются из люка. «Катер», чертя пенный след по бирюзовым мелким волнам, на автопилоте стремительно мчится прочь. Рядом с «точкой высадки» огромная лагуна, в ней целый лабиринт мелких, иногда даже не исследованных островков. Джет будет дожидаться там электронного вызова вылетать за хозяевами. Роджерс передаст сигнал, когда они с Баки закончат свои дела здесь, в Италии, и им настанет пора возвращаться домой. С борта джета на мол, даже не замочив ног! «Десантирование что надо!» — хочет шутливо одобрить Стив. И едва успевает прикусить себе язык. На Сицилии у них с Баки было столько покоя! Надо бы, чтоб так продлилось бы ещё хоть чуть-чуть. Не стоит будоражить Баки некстати оброненным словом о десантах и вообще о войне. Но куда денешься, если Баки и Стив мыслят об одном — что в прежние времена, что теперь? У Барнса возникают те же ассоциации. Дойдя до набережной, он оглядывает жёлтый пляж, белые лежаки, разноцветные купола зонтиков, ярко-синие тележки с мороженым. Бровь у него чуть приподнимается в иронии: только глянь, а! В какой туристический парадиз превратилось всё побережье! А прежде здесь тянулись одни рыбацкие деревушки, где и причала-то не было отродясь, лодки с уловом вытаскивали прямо на песок, сети мыли и сушили на кольях у воды. Прежде: при высадке в сорок третьем, когда сержант Барнс и другие солдаты его полка впервые увидели Италию. Баки хмыкает и поправляет завёрнутую до щиколотки штанину светло-голубых джинсов носком кроссовки. — Как же мы крыли потом ту выброску! — с усмешкой сообщает он. — Из-за ботинок. Корабль подошёл к берегу насколько мог, но не вплотную ведь! Грузовики и орудия скатывались из трюма, так вода была выше осей. А перед машинами прыгали мы, пехота... Ну, и ботинки при этом изгадили напрочь. Чисти - не чисти, а как снова замочишь их хоть чуть-чуть, кожа сплошь в разводах от морской соли. До чего злило, что сапожного крема не напасёшься! Баки беззвучно смеётся. А Стив знает всё, что скрыто за упоминанием нелепой мелочи. Приказ занять плацдарм, пробег от корабля до берега с полной выкладкой на плечах, с оружием наизготовку и леденящим страхом в животе... Иисусе, думает Стив. Спасибо, что они выжили, парни из сто седьмого, при той авантюрной операции по прорыву. Вслух же он издаёт ответный смешок и щурится на Баки. — Ах, вот чего ты после всё завидовал моим неубиваемым сапогам! — подкалывает он с преувеличенной язвительностью. Барнс знает, что на деле творится у Роджерса в голове. — Завидовать, вот ещё, пфе! — так же нарочито пренебрежительно фыркает он. И подкалывает в свою очередь: — Гляди, Стиви, мороженое! Не врезать нам порцию-другую, а? — Мы минуту назад на солнце попали, а ему уже мороженое подавай! — притворно возмущается Стив. Они проходят мимо синего лотка под полосатым тканевым навесом, не останавливаясь. Это всё был ничего не значащий трёп: если бы экс-Солдат вправду хотел сладкого лакомства, подошёл бы, купил и съел с лишённым выражения лицом и без единого лишнего слова. Стив до жжения под веками, до тугого комка в глотке рад, что Баки болтает вот так и пытается шутить. С учётом того, зачем они вообще прилетели в итальянскую область Удине, это особенно бесценно. *** Они шагают в город по сжигающей плечи и затылок жаре, успевают ввалиться в контору по прокату автомобилей до начала сиесты. Довольно неожиданно обнаружив в списке вариантов «джип чероки», берут, конечно же, его. По счастью, кондиционер в салоне работает исправно. — Я за рулём! — перехватывает ключи Роджерс. Баки усмехается: какой жадный этот Стив. Но уступает враз. У мелкого будет под контролем дорога, зато у Баки-пассажира руки развязаны. Он не упустит из виду ни одной мелочи вокруг, сможет враз отразить любую опасность. Довольны остаются оба. Шоссе выбегает из города, тянется вдоль лагуны, затем забирает вглубь суши, всё дальше к северо-востоку. Барнс на заднем сиденье молчит. Стив тоже молчит, лишь время от времени поглядывая на Баки в зеркало над лобовым стеклом. Он ведёт аккуратно, собранно, соблюдает правила и скоростной режим, внимательно считывает дорожные знаки и указатели направлений... И всё это никак не мешает воспоминаниям всплывать также и в его голове. Баки не единственный, кому знакомы итальянские ландшафты времён Второй Мировой. «Лондон — Бристоль — Манчестер — базы союзников в Европе и Северной Африке», гласила афиша гастролей Капитана Америки и его труппы. Поначалу так оно и было. Они прокатились с выступлениями по городам Англии, а затем армейский транспортный «Дуглас» вместе с почтой и мелкими грузами перебросил через воюющий континент и их пёстрое шоу. Самолёт приземлился где-то здесь же, неподалёку, — на выкошенном лугу в тылу американских войск. Сейчас, понятно, от того импровизированного военного аэродрома и помина не осталось... Артистам выделили два тентованных грузовика и «виллис» с зенитным пулемётом в качестве прикрытия. Командир сопровождения предложил Роджерсу место в «виллисе». Стив знал, что если вправду случится авианалёт, он будет только помехой парням-стрелкам. Но отказаться от шанса хотя бы по видимости побыть настоящим солдатом не смог. Машина тряслась и подскакивала на разбитой, перепаханной шинами и траками грунтовке, костлявые колени зенитчика, сидевшего сзади, упирались Стиву в лопатки и больно стукали его на каждой колдобине. Ни дуг для тента, ни даже дверец в джипе предусмотрено не было, и Стив, чтобы не выпасть, одной рукой уцепился за ручку снаружи кузова, локтем другой обхватил стальную стойку, на которой крепился пулемёт. От зенитки исходила острая, резкая вонь оружейной смазки и сгоревшего пороха, из-под колёс пахло влажной землёй, от самой машины — железом и бензином, от солдат разило потом и крепкими сигаретами, водитель всю дорогу не прекращая жевал химически-мятный «Риглиз»... Роджерс не знает, запомнилось ли ему всё это оттого, что то было его первое прямое впечатление от войны, или оттого, что он и понятия не имел во время поездки, как ближайшее же время подхватит и перемелет его: известие о судьбе сто седьмого и Баки, прыжок из самолёта в тыл врага и первый бой... Но так отпечаталось у него в голове. Дорога через поля и бесконечные, местами искалеченные обстрелом холмы провинции Удине. Синеватые Альпы вместо горизонта впереди. Небо в низких облаках. Брызги грязи из луж на щеке и губах. Толчки в спину. Надсадный рёв грузовиков и ему одному слышное редкое ворчание отдалённой артиллерии. Запахи, режущие сверхчувствительное после сыворотки обоняние... И впоследствии проявлялось разом, как единое целое, стоило сказать: первый день, Италия, Европа, близкий фронт. Всё совершенно иное сегодня. Снаружи стоит август, а не ноябрь; грунтовки сменились гладким асфальтом; в салоне новенького серебристого внедорожника упругие удобные сиденья и прохлада мощного кондиционера. Но эйдетическая память Стива и абсолютное чувство направления раз за разом бросают его в короткие провалы дежа-вю: он ясно узнаёт то мост, то поворот, то взгорбок у шоссе, хотя в нынешнем виде не встречал их никогда. Проносится мимо какой-то маленький городок, мелькает на обочине белый щит-указатель, и Баки выпрямляется на заднем сиденье. Не потому, что устал: от побережья досюда едва полчаса езды. Но они пересекли сейчас границу окружности, название центра которой — хоть и по-разному, — глухим, как та далёкая артиллерия, эхом отзывается у обоих в душе. «Comune di Azzano Decimo — 10 km», сообщает одна из надписей на придорожном щите. Где-то здесь, неподалёку, находится поле, где осенью сорок третьего состоялся последний бой первой роты сто седьмого полка. — Куда нам дальше? — спрашивает Стив, вновь глядя на Баки в зеркало. Отражение Баки пожимает одним плечом. Дороги, мол, теперь другие, нужную поди поищи. — Попробуй на ближайшей развилке повернуть на запад. Полоска асфальта становится ӳже, змеиными изгибами вьётся среди бесконечной череды холмов. Некоторые поросли леском и издали похожи на овец с курчавой тёмно-зелёной шерстью. Но по большей части от дороги вверх по склонам ряд за рядом поднимаются виноградные лозы. Неожиданно между двумя амфитеатрами виноградников проявляется разрыв. Вдали виднеется небольшая группа зданий. Добротный дом щеголяет новой красной двускатной крышей, вокруг теснятся другие постройки, тоже из местного золотисто-бежевого камня, но поприземистей и поскромнее. — Стой, — резко, отрывисто приказывает Баки. Стив с силой вдавливает педаль тормоза. Серебристый джип, встряхнув пассажиров рывком, замирает. Баки, повернув голову, смотрит в окно на усадьбу. На купу персиковых деревьев позади. На высокие прямые кипарисы, которые, будто тёмные свечи, поднимаются вдоль рыжего немощёного проезда к дому. — Бак?.. — окликает Стив. Барнс кончиками передних зубов вспахивает нижнюю губу. — Поехали туда, — распоряжается он. — Может... отсюда искать будет проще. Роджерс ничего не уточняет больше, не кивает даже. Он просто чуть сдаёт машину назад и мягко, плавно вписывает её в поворот. *** Гостей замечают издали. Потому, когда «чероки» подруливает к дому, их уже ждут. Навстречу от входа выступает мужчина в белой рубашке, со смоляными густыми бровями, почти сросшимися над горбатым носом. Энергичный, будто без возраста — по манере вести себя ему вроде за сорок, по внешности едва тридцать пять. — Buongiorno, signori! Benvenuti!.. — Он смотрит сначала на Барнса — с узлом длинных волос над затылком, с рукой, замаскированной наносеткой под замысловатую татуировку, — потом на голубоглазого блондина Роджерса и переходит на не очень правильный, но беглый английский язык: — Добро пожаловать! Проходите! Будете прохладного попить? Он поворачивается к двери, чтоб гостеприимно пропустить приезжих в дом. — Это ведь Сан-Лаццаро? — не трогаясь с места, спрашивает Барнс. — Да, да, синьор! — враз расцветает профессиональной радостью мужчина. — Вы слышали про нас, как прекрасно! Тут ферма, виноград, вино, природные продукты! Чудное место для туристов! Я Франческо Корво, управляющий. Стив оглядывается на Баки и с вежливой улыбкой следует за управляющим. Барнс медлит, стоя у машины. Сан-Лаццаро. Да, оно, это название стояло на карте у лейтенанта Аллена. Мелкая, едва различимая отметка на потёртой бумаге... С военной точки зрения — бесполезный тупик, на который некому покуситься. Подходящее место для отдыха усталых солдат при переходе с одной позиции на другую. Поздним вечером рота обогнула тогда очередной опоясанный зеленью бугор, и за ним стоял вот этот самый дом со службами. На персиковых деревьях трепетали длинные языки листьев, от кипарисов исходил запах расплавленного бальзама... Вот росли они немного иначе. Чего удивляться: деревья, что стояли тут семьдесят лет назад, давно засохли и рухнули, все нынешние — потомки тех, прежних. И дом не узнать из-за другой кровли, из-за заменённых окон и входной двери. Тёмные стены высветлены пескоструйкой, кусочек двора перед входом заново вымощен узорными бетонными квадратиками... а когда-то тут лежали плиты из пилёного камня. Но само место то же. — Гейб, за мной! Проверим, что внутри! Отделение сержанта Барнса было послано вперёд, разведать, всё ли тихо. Сам сержант был первым, кто в тот день вошёл в дом. ...Когда рота заняла усадьбу, всех в первую очередь тянуло пить и хоть чуть ополоснуться после движения по пыльной немощёной дороге. Двум сотням усталых солдат едва-едва хватило воды в старинном колодце... Потом принялись размещаться. За право поспать на настоящих кроватях — в хозяйских комнатах или хоть в каморках работников — тянули жребий. Остальные заняли конюшню, сараи, давильню. Многие улеглись прямо под открытым звёздным небом. Но как-то так вышло, что главную комнату обошла участь стать казармой. Кто не попáдал спать, собрались там, как в клубе. Сидели на диване, креслах, табуретах и даже на толстых плетёных половичках, в низковатый потолок бил гул голосов, сигаретный дым стоял сизым облаком, не успевая вытягиваться через слишком маленькие окна... А потом кто-то вспомнил, что в углу стоит ящик патефона и тумба под ним полна коробок с пластинками. Откинулась чёрная крышка, открывая тёмно-вишнёвое бархатное нутро. С натугой провернулась изогнутая заводная ручка. Наделся на шпенёк тяжёлый диск пластинки, и игла никелированного звукоснимателя побежала по глянцевым, бликующим дорожкам. Они танцевали в ту ночь, ребята из первой роты, — боже, как они танцевали! Старинную мебель оттащили прочь, чтоб было больше простора, главным стал только патефон и те, кого сорвала с места бравурная, искрящаяся беззаботным весельем музыка. Некоторым из танцоров пришлось уходить в караул, их место занимали только что снявшиеся с постов. Одна пластинка сменялась другой, некоторые крутили снова и снова, какие-то роняли и разбивали впопыхах, но разве это было важно?! Мальчишки в хаки плясали свинги и фокстроты, танго и линди-хоп, — плясали, пока не сбивалось дыхание и в теле хватало сил, забыв себя, забыв о войне за горизонтом. А в середине следующего дня им по радио пришёл приказ: остановить прорыв врага к этим холмам и виноградникам. И к северо-западу от близлежащего Аццано первой роты не стало. ...Картины, звуки, запахи взвиваются в голове Барнса и оседают обратно на дно памяти за пару секунд, не больше. Дверь в дом ещё не успела закрыться, как бывший сержант догоняет управляющего и Стива на входе в ту, самую большую комнату. В ней остались прежними только размеры. Вместо места сбора почтенной старой семьи — что-то вроде ресторанчика в подчёркнуто сельском стиле. Окна расширены втрое, под ними дощатые некрашеные столы и стулья с плетёными из соломки сиденьями. На стенах, расчищенных до самого камня, связки головок чеснока и ярких мелких перчиков, сухие початки... под низким потолком прибиты извивы нескольких лоз с засушенными чёрными гроздьями. Гудит в углу огромный холодильник, за стеклянной передней дверцей теснятся ряды разноцветных бутылок. Управляющий дон Корво вручает приезжим по мгновенно запотевающему стакану охлаждённого сока. Подводит к раскрытому окну, обводит рукой холмы, опоясанные виноградниками, рассказывает о сортах «Риболла Джалла» и «Пиколит», которыми гордится его хозяйство, о мясных и сырных деликатесах, что производятся на здешней и соседних фермах и могут попасть в тарелку к гостям, о чистоте и качестве продукции. Стив изображает внимание, изредка вставляя реплики. Он слышал о патефоне и танцах, о том, как парни из сто седьмого веселились, будто дома, напрочь позабыв про войну. Но что это всё происходило здесь, Роджерсу невдомёк. Баки никогда не упоминал, когда и где они провели ту ночь отдыха. Так что Роджерс не знает, зачем Баки заставил его приехать сюда, не знает, почему Баки всё молчит, стоя на пороге... Стив сейчас просто отвлекает управляющего разговором: если Барнсу нужно что-то здесь, у него будет на это время. — Значит, у вас тут традиционное хозяйство? — О да, синьор! И в этом регионе традиции — очень, очень важно! Сын учится от отца, как делать, чтобы земля дала лучшее, что может! — Вы тоже такой наследник из местных? Чернобровый дон Корво смеётся. — Нет, нет. Но я учился управлять, и в Сан-Лаццаро восемь лет. Умею хорошо, правильно всё наладить. Покупатели довольны. Гости довольны. Хозяин доволен. — Он кивает во двор: — Вон мужчины, которые знают эту землю. Живут здесь, делают вино пятьдесят лет, сто лет, внук за дедом, один за другим. Я имел в виду их. Прекрасные люди. Владелец земли менялся, эти семьи вросли, как корни. Работали давно, работают сейчас, как давно. У нас только немного новой техники для виноделия, и всё: химии нет, вреда нет, мясо, вино чистое, самое лучшее, можете быть уверены, синьоры! Кажется, он принимает Роджерса и Барнса за экотуристов, одержимых близостью к природе. Баки смотрит на новенькую обстановку, и лицо у него пустое, равнодушное. Что ему с переустройства чужого жилья, которое он и видел-то одну ночь семьдесят лет тому назад? Они со Стивом свернули в поворот, только чтоб Барнс убедился, то ли это место. Отсюда просто легче прикидывать дальнейшую дорогу. — ...Землю продавали раз, другой. Были трудные времена, было не очень хорошо. Теперь всё стало как новым. Теперь отлично! — Корво улыбается, снова с гордостью обводя рукой дом, переделанный в ресторан. — Да, видно, что вы старались, — нейтрально говорит Роджерс. — О, мы приложили столько сил! — Корво высовывается в окно, окликая кого-то во дворе: — Gianni, quanto tempo abbiamo lavorato alla ristrutturazione? <Джанни, сколько времени нам понадобилось, чтобы сделать ремонт?> — Più di un anno, Signore Francesco <Больше года, синьор Франческо>, — отзывается молодой, дочерна загорелый парень в рабочем комбинезоне, подходя ближе. Управляющий улыбается: мол, я не преувеличиваю, вот вам свидетель! Джанни важно кивает, гордый, что его труд имеет значение. — Mio nonno era molto felice che stessimo facendo questo lavoro. Il conosceva i primissimi padroni che vivevano qui! <Мой дед был очень рад, что мы делаем эту работу. Он ведь знал самых первых владельцев, что жили тут!> — Veramente? <Да неужели?> — прохладно отзывается управляющий. Прежде ему, кажется, до таких подробностей не было дела. — Sì! — бьёт себя в грудь Джанни. — Dopotutto, anche lui cominciò a ristabilire l'ordine qui! Molto tempo fa, durante la guerra.<Да! Он ведь тоже начинал наводить здесь порядок. Давно, ещё во время войны.> — Что-что там про войну?.. — ничего не выражающим тоном говорит Барнс. Корво принимается переводить — скорее пересказывать — скачущую речь парня: — Он говорит, его дед знал тех синьора и синьору, что были хозяева тут ещё до мировой. Старые люди, крепкие люди. Порядок такой: дождь, снег, стрельба, всё равно надо вести хозяйство. Потом приехал один их сын, сказал, не нужно быть здесь. Нужно ехать с ним в Рим. Они спорили. Он знал что-то про фронт, сказал: надо. Они собрались, но думали потом вернуться. Но один раз по дороге пришли солдаты, и вернуться стало некуда. Джанни со злостью сжимает кулак: — Il nonno raccontò che, dopo la partenza dei americani, lui e gli altri operai erano andati a vedere la casa. Era stato tutto devastato! Il pozzo era stato svuotato, i mobili gettati nel cortile, la biancheria da letto lordata. I dischi musicali erano stati infranti! Banditi! — горячится он. — Nulla di tutto ciò apparteneva davvero a loro! Come hanno potuto trattare così la proprietà altrui?! <Дед говорил — когда те американцы ушли, он и другие работники пришли посмотреть, как тут дом. Всё было вверх дном. Колодец вычерпан, мебель выброшена во двор, постели выпачканы. Пластинки с музыкой были разбиты! Разбойники! Ведь это всё им не принадлежало! Как можно было так обойтись с чужим добром?!> — Basta, — тихо говорит Зимний Солдат. И Джанни за окном вдруг замолкает, а управляющий нервно переступает с ноги на ногу, будто в комнате стало холодно. — Gianni, aria! Sta' zitto e vai a lavorare!.. <Джанни, пошёл вон! Заткнись и иди работать!> — кричит Корво во двор. Потом с натянуто-примирительной улыбкой поворачивается к приезжим снова: — Простите Джанни, синьоры, он молодой дурак. Мы ставим памятники солдатам. Но война — ужасно. В войну делаются всякие плохие вещи. Для чего людям драться? Что они не могли поделить тогда? Я даже не знаю. Хорошо, что это случилось столько много лет назад. Сегодня всё в порядке. Для чего нам помнить всякое, что там было в прошлом. Стив дотягивается и обхватывает правое плечо Баки. Не сжимает, просто держит горячими твёрдыми пальцами. Легко-легко, будто под рукой у него хрупчайший живой хрусталь. Управляющий снова растягивает губы, старательно улыбаясь. Нехорошо получилось, конечно, с этим болтуном Джанни, но бизнес требует попытки смягчить ситуацию! — Синьоры, пожалуйста, Сан-Лаццаро не может отпустить вас просто так! Для нас нет чести не дать вам гостеприимства! — шутит Корво, шлёпая ладонью по груди над сердцем. — Будем рады накормить вас сейчас: всегда есть лёгкие мясные закуски, деликатесы, сладости... Бутылку нашего фирменного вина вы, конечно, получите к обеду бесплатно! Ещё у нас можно большое мероприятие по заказу — семейное торжество, юбилей... Мы были бы душой рады, если бы могли оказаться чем-нибудь вам полезны! Стив самую чуточку забирает в кулак рубашку на плече друга. — Бак, едем!.. — Вы можете, — смотрит на управляющего сержант Джеймс Бьюкенен Барнс. — Но вам придётся потрудиться. До завтрашнего вечера очень много чего нужно будет успеть. *** «Чероки» отъезжает, дымя рыжей пылью из-под колёс. Стив молчит, пока рулит по дорожке. Но сразу за поворотом, где машину больше не видно из дома, Роджерс останавливается, перегибается вбок и смотрит на Баки через проём между передними сиденьями. — Бак, это что же... Сан-Лаццаро, выходит, то самое место, где вы... Пластинки, и танцы, и... — Угадал. — А потом... Вы отсюда?! — Отсюда, — говорит Баки спокойно-устало. Роджерс молчит одну длинную секунду под шум двигателя, работающего на холостых оборотах. — Тогда ты прав: то, что ты заказал, можно устроить только здесь. *** Они возвращаются назад на шоссе и катят на север. Куда ж ещё? Сто седьмой именно этим путём спешил успеть к месту вражеского прорыва. С ротными грузовиками, боеприпасами, джипом, где стоял пулемёт, и «виллисом» лейтенанта не было вариантов, кроме как по накатанной грунтовке. А та была хорошо разведана противником перед прорывом. Ночное время не стало помехой, чтоб накрыть залпами колонну американцев. Белые огни осветительных снарядов в небе ослепили сквозь темноту, как внезапные молнии. Грузовики завиляли, выскочили с дороги прямо в неогороженное засеянное поле, но их достало и там. «Виллис» лейтенанта Аллена разорвало прямым попаданием. Детонация боеприпасов в грузовиках оглушила, сшибла с ног. Остовы машин горели рыжим пламенем там и тут. По каскам и плечам хлестали частички взметённой взрывами земли. Рота рассыпалась в беспорядке, ища укрытий от обстрела. Связи не было, рация отделения оказалась пробита пулей. Сержант Барнс, Гейб Джонс, Тим Дуган засели в воронке, отстреливаясь от наступающей немецкой пехоты... Потом с фаса грунтовки, из-за взлобка, длинного, как океанский девятый вал, появился танк. *** Этот длинный холм и оказывается приметой нужного места. Они едва не проезжают мимо. Баки смотрит то вправо, то влево с пассажирского сиденья и всё крепче сжимает рот. А потом вдруг подаётся вперёд. Быстро велит: «тормозни здесь». И выходит из машины. Стив глушит двигатель и вылезает вслед. Барнс стоит на пыльной обочине, медленно водя головой туда-сюда. Стив оглядывается тоже. С одной стороны от дорожного ограждения поднимаются, переходя одна в другую, пологие возвышенности, затянутые кустарником; позади них в мареве зноя будто плавятся вершины недальних Альп. Напротив, за рядом каких-то высоченных пирамидальных деревьев, — Роджерс не разбирается в породах, — шелестят под лёгким ветерком желтовато-зелёные заросли маиса. Баки как будто не до самого конца уверен, то ли это место. По крайней мере, именно с таким видом он смотрит на холмы, потом поворачивается всем телом в сторону маисового поля. Роджерс тоже ищет взглядом. Он сам не знает, что ожидал тут увидеть. Свежие или затянутые травой воронки? Или, наоборот, обелиск с бронзовой надписью, на выложенном плитами пятачке? Но только качаются за деревьями широкие блестящие маисовые листья. Проезжает, треща мотором, маленький трактор, водитель с любопытством смотрит в открытое окно на случайных заезжих чужаков. Оглушительно, до боли в ушах, звенят бесчисленные цикады. И тянется мимо асфальтовая лента с ровными, чуть потёртыми прочерками разметки, с заботливо установленными по краям фонарями на бетонных столбах. Барнс опускает голову на минуту, как в салюте. Роджерс следует его примеру. Но когда Баки затем оборачивается к Стиву, в его лице и глазах — тишина. И если б им двоим нужно было бы обмениваться словами... «Здесь нет ничего.» «Ничего. Изменилось совсем — даже мне почти не распознать.» «Это неправильно. Должен был быть хоть какой-то знак!» Баки с тенью улыбки опирается ладонью на плечо Стива. И Стив глубоко, рвано вдыхает. Поле, зреющий урожай. Тарахтящий мимо трактор. Асфальт, разметка, фонари. Синее небо над Альпами. Перестроенное Сан-Лаццаро. И даже возможность кому-то быть чокнутыми экотуристами, за каких приняли Баки со Стивом на ферме. Вся жизнь. Это и есть памятник. *** — Поехали? — спрашивает Баки. — Теперь опять рулю я. Стив легонько толкает его локтем в бок: Барнс опять такой Барнс. Однако, прежде чем залезть в джип, Баки медлит и смотрит на Стива внимательно, чуть выжидающе. — Я спрашивал на Сицилии, но ты отмолчался, заноза. Вот, спрашиваю опять. Пока мы в этих краях, тебе — ТЕБЕ — не надо, так же как мне, побывать где-нибудь? «Где-нибудь» значит — не нужно ли и Стиву оказаться в месте, которое для него в прежние времена стало точкой перелома. Постоять на той земле, увидеть новыми глазами и отпустить. Лес, где был лагерь американских войск? Заросшие, оплывшие развалины Краусберга? Или... то проклятое ущелье в Австрии?.. Времени полно, а если отсюда слишком далеко на машине, можно вызвать джет, и он донесёт за пять минут. Но Стив лишь мягко качает головой и усаживается на заднее сиденье. Они мчатся по обрамлённой высокими деревьями асфальтовой ленте, Роджерс смотрит на каштановый взъерошенный затылок Баки перед собой, на кусочек лица Баки, отражающийся в зеркальце. Нет, Стиву не нужно никуда ехать или лететь. У Роджерса есть своё «поле под Аццано», Баки догадался верно. Но оно не отмечено ни на какой географической карте. Точка перелома и потери Стива — это человек. Но, хоть боли ещё полно и целиком она отступит нескоро, им обоим повезло так, как везёт немногим. Сломанное ноет, однако всё же срастается. Рана закрывается. Они двое, потерянные было, возвращаются к себе и друг к другу — переросшие прошлое, изменившиеся, другие, на новой высоте. Стив уже был в своём «где-нибудь». И сейчас, когда он сидит в машине наискосок от Баки, в душе у него та же тишина, что он чуть раньше увидел у Баки в глазах. Барнс чуть поворачивает голову к Стиву: что-то ты примолк, заноза, всё в порядке? От этого движения резинка на его волосах, съехавшая с корней на самые кончики, соскакивает вдруг окончательно. Стив ловит её на лету, улыбается и впечатывает её Баки в протянутую живую ладонь. *** Но есть ещё дело, которое им обязательно довести до конца. Они ночуют в Аццано, в гостиничке маленького городка. Ополоснувшись с дороги, Баки сперва заимствует у портье местную телефонную книгу и обзванивает несколько номеров, давит собеседников очарованием и жёсткостью на беглом звонком итальянском языке. Затем до позднего вечера лазит по интернету, — воткнул в уши наушники и, то хмурясь, то кивая, быстро чертит пальцами по экрану мощного навороченного старкфона. Утром Роджерс и Барнс поднимаются одинаково рано, хотя спешить вроде бы незачем. Собраны, как перед выездом на задание. До середины дня заняты сами и заставляют хлопотать других... К тому времени, когда августовская жара начинает спадать, они готовы. Садятся в вымытую, отполированную до серебряного блеска машину и едут. ...Сан-Лаццаро открывается за поворотом. Бежевый камень стен. Красная новая крыша. Шеренги виноградных лоз кругом, повсюду, сколько хватает глаз. А на центральной подъездной дороге — между кипарисов, прямых и тёмных, как поминальные свечи, — сияет белизной скатертей длинный ряд столов. Капитан и сержант выходят из джипа и идут навстречу. На них не военная форма, тем более не защитные боевые костюмы. На них чёрный шёлк и кипенные рубашки, оба выбриты до скрипа, на левой руке Барнса тонкая замшевая перчатка, волосы забраны наверх и тщательно заколоты... Длинной шпилькой с виду; только Стив знает, что это чехол с узким и тонким, как карандаш, острейшим спиральным ножом. Столы приближаются, и видно уже, что перед каждым местом гостя — блестящая тарелка, прибор, сверкает прозрачный стеклянный бокал. На столах между блюд плоские вазы, полные алых цветов. И бутылки красного «Пиньоло». Больше ничего: закуски и горячие блюда подготовлены отдельно, стоят у дома на больших тележках с колёсами. Роджерс и Барнс подходят к дому. Управляющий дон Корво и полдюжины тех, кто должен обслуживать банкет, спешат им навстречу. — Всё готово, синьоры! Всё, как вы хотели, не так ли? — Да, — отрывисто говорит Барнс. — Всё так. Теперь разливайте всем вино. — О... — Корво ещё накануне, услышав требования американцев, убедился, что банкет будет более чем странный. Но губить напиток? Дать ему попусту выдохнуться в бокалах? — Как хотите, синьоры, всё же вино разливают прямо перед тем, как его пить. Мы с удовольствием откроем одну бутылку для вас. Но остальные? Ваши гости, они... — Они все уже здесь, — говорит Роджерс. Двести одиннадцать мест устроено за столами. Двести шесть — по числу рядовых и офицеров первой роты сто седьмого полка. Три — для тех, кто не входил в списочный состав части, но тоже пережил сражения и плен на этой земле: для Ревущих Коммандос, британца, француза и этнического японца. Кто-то из этих людей остался на поле под Аццано, кто-то погиб позже в той же войне, кто-то прошёл следовавшие за победой десятилетия, несколько даже успели увидеть первые годы нового века. В двухсот девяти личных делах стоит штамп «выбыл». Но два места за передним столом займут двое живых, кто помнит каждого из ушедших. Солнце начинает клониться к закату, как в такой же предвечерний час, когда в Сан-Лаццаро вступила первая рота. Косые синеватые тени деревьев падают на крахмальные салфетки, вилки и ножи, на пустые тарелки. Но каждый бокал, как положено по правилам банкета, на треть заполнен вином. В тени оно отливает сумрачным, тёмным гранатом. В тех бокалах, что остались на свету, играет рубиновый огонь, и отблески его ложатся на белизну скатертей. — Дальше мы сами, — говорит людям Роджерс. — Спасибо за работу, теперь пусть все идут отдыхать. Когда они остаются одни, Барнс стягивает перчатку и берёт свой бокал левой рукой. Они со Стивом встают. Баки смотрит на ближайшее место гостя рядом с собой. Ему не нужно читать карточки, расставленные на столах, чтобы вспомнить каждого. — Лейтенант Роберт Аллен, — начинает перекличку Барнс. И легко, почти невесомо бьёт кончиком пальца по бокалу в своей руке. От касания металла раздаётся высокий, чистый, почти колокольный звон. — Мастер-сержант Тобиас Райли. — Капрал Тимоти Дуган. — Рядовой Гэбриел Джонс... Донн, говорит после каждого оклика звонкое стекло. Доннн. Доннн. Донннн. Стив и Баки пьют, когда названо последнее из имён. Они едят и прихлёбывают вино, местные деликатесы оказываются действительно отличными, а хлеб им подали прямо из печи, горячий, они ломают его руками. Солнце садится. На дальних столах внутри ваз с цветами начинают автоматически разгораться лампы, над головами обоих суперсолдат под карнизом дома включается яркая, почти как прожектор, подсветка. Виноградники кругом тонут в густой, по контрасту, тьме. И тогда Барнс вытаскивает из-за отворота пиджака телефон, кладёт его на стол и, сделав ещё глоток вина, нажимает значок плеера. Над столами и бокалами, над дорогой и лозами, над домом и службами усадьбы Сан-Лаццаро с лёгким потрескиванием, как из-под иглы патефонного звукоснимателя, плывёт и тает звук старого оркестра. Барнс накануне трудился, собирая те самые мелодии и песни, пластинки с которыми первая рота крутила раз за разом в ту давнюю ночь. Налетает ночной ветерок. Качаются края скатертей, головки цветов то заслоняют, то освобождают источники света, деревья и лозы громко шелестят листьями; мошки ударяются о стекло бокалов со звоном. И в полутьме кажется, будто за столами в самом деле полно людей, что они движутся и говорят, смеются и чокаются, слушают музыку, вот-вот пустятся танцевать... На поле под Аццано не осталось даже следов от старого сражения. Но это там. А в усадьбе время на несколько часов свернулось в спираль, и павшие снова тут, откуда когда-то ушли. Баки сидит, откинувшись на спинку стула, с бокалом в одной руке и сигаретой в другой, Стив глядит на Барнса через стол, опершись о скатерть локтями, грея донце своего бокала в ладони. Они отпустили прошлое, это так. Но они — здесь. И память обо всём и обо всех — с ними.