«Эннеада» или почему Ра так громко смеётся?

Золотистый песок обжигал всё, что к нему прикасалось. Солнце уже садилось за горизонт, рисуя малиновый закат над пирамидами Хеопса и сфинксом рядом с ними. Нил блестел, как серебро на солнце, египтяне шли по своим делам и работали под палящим солнцем, а тем временем в Дуате — царстве мёртвых — происходит полный абсурд: Зал перекуров — это место, куда боги уходят от бессмертной рутины: Сет жалуется на Осириса, Сехмет пьёт подкрашенное вино (кровь врагов заменена гранатовым соком), Хатхор сплетничает. Туда не пускают ни младших божеств, ни умерших людей — только «своих». В центре зала стоит неглубокая чаша из чёрного гранита с тлеющими углями, над которой висит медный сосуд с ладаном (вместо «пепельницы» богов), вокруг не троны, а низкие лежаки с львиными лапами, покрытые золотой парчой. Боги полулежат, опираясь на подушки. Стены расписаны сценами, которые обычно не показывают в храмах: Гор, тайком пьющий пиво; Сехмет, расчёсывающая гриву; Тот, поправляющий парик без свидетелей. Воздух тяжёлый от стиракса и мирры, с лёгкой ноткой мёда и граната, свет — приглушённый от множества масляных светильников в виде лотосов, расставленных по полу. Золото стен едва мерцает. А у дальней стены — ниша с кувшинами, рядом — медные тазы с водой и стопка льняных полотенец. В этом месте сидела на лежаке Хатхор с телефоном в руках, лучезарно улыбаясь. Осанка прямая (богиня всё-таки, несмотря, что она на лежаке), руки скрещены на груди, её большие выразительные глаза внимательно смотрели на экран, скользили туда-сюда. Тонкие пальцы были поднесены ко рту. Ра (подходит к ней сзади, пыхтя, и говорит): «Дочь, ты не видела... Ой, а это что у тебя там за...» Хатхор (не вздрагивает, а, наоборот, даже тихо ухмыльнулась себе под нос. Ей нравился такой контраст голоса своего отца — на публике, при людях, при всём пантеоне он говорит царственным басом, заполняющий всю округу своей густотой, а в личной жизни, в таких моментах, как сейчас, его голос вернулся на родной тенор, будто это не голос, а мелкие песчинки песка в стекле. Она плавно поворачивается к нему и говорит низко, грудью): «Это манхва, пап. "Эннеада"». Ра (угрюмо пробурчав): «Всё ты читаешь... Нет, чтоб помочь старому...» (Но потом вопросительно изогнул бровь): «Про нас что-то написали?» Хатхор (молча передаёт ему телефон, прикрывая рот от тихого смеха). Ра (тяжело помолчал несколько секунд, потом ткнул пальцем в экран): «Что это за женщина?» (Он указывал на массивную женщину с шоколадной кожей в роскошном парике и золоте, с богатым ожерельем на шее, золотом на сосках и лёгкой полуулыбкой на насыщенных бордовых губах, восседающую на троне. В «Эннеаде» он же — женщина.) Хатхор (хихикнув): «Это... Ра». Ра (резко поднял на неё свою соколиную голову, удивлённо скинул брови, но они продолжили быть нахмуренными): «Я?!» Хатхор (в ответ также скидывает брови): «ТЫ!» Повисло опять молчание. На этот раз оно было не тяжёлым, а каким-то... неловким. Хатхор: «Пап, а ты не заметил, что... Гор и Сет...» Ра (вопросительно скидывает бровь): «Что?» Хатхор (вздыхает, молча берёт телефон, листает и показывает, как один мужчина с тёмной кожей и в маске сокола и мужчина со светлой кожей, огненными длинными волосами, в маске, похожую на форму шакала, страстно целуется с языком). Ра (смотрит, и на его лице... нет ни капли эмоции). Хатхор (уже настораживаясь): «Пап?» Ра (молча берёт её телефон и развернулся так, что золотой плащ, если он был, взметнулся над полом, будто крыло сокола, готового к атаке. Ни слова. Ни взгляда. Он просто шагнул в коридор — с идеально прямой спиной, с поднятым подбородком, с той поступью, какой входят в тронные залы, а не в курилку. Телефон в его когтистой руке казался нелепой безделушкой, но Ра держал его так, будто нёс сосуд с душой Осириса. За углом он скрылся бесшумно. И только спустя секунду оттуда грянуло): «ЭЙ, ВЫ, АБОЛТУСЫ!» (Так он всегда называет Гора и Сета.) Доносится только раздражённый голос Сета: «Что?» Молчание. Звонкий смех Ра вперемешку с отчаянным ором Сета: «АХАХАХАХАХАХАХАХА! (НЕЕЕЕЕЕЕЕЕ...) ХАХАХАХАХАХАХА! (...ЕЕЕЕ...) ХАААА! (...ЕЕЕЕЕЕЕТ!)». А Гора слышно не было, но когда всё стихло, он спокойно вышел из-за угла со своим обычным невозмутимым лицом, но Хатхор-то заметила, как у него нижнее веко поддрагивало. Хатхор: «Гор!» Тот обернулся. Хатхор молчала, не зная, что спросить. Гор (понял, что он него ждут реакции, и хоть он хотел просто промолчать, что-то внутри заставило его сказать): «Это... всё равно что писать, как бегемот любил крокодила». (Помолчал.) «...А тот хотя бы не убивал чьего-то отца». А из коридора едва слышно доносились чьи-то мягкие, но величественные шаги. Оттуда выступила высокая женщина в длинном синем платье-футляре, на голове — корона в виде трона, в руке держит анх, и на этих же руках находятся белоснежные пышные крылья. Исида. Исида (низким, грудным, властным и нежным тоном одновременно): «Сын мой, что за произведение? Почему Ра так смеялся?» Гор (уже собирающийся уходить, сухо кидает, но затылок у него горит (хоть это и не видно под перьями)): «Просто там Исфет, мать моя». Исида (обводит всю комнату перекуров внимательным, почти строгим взглядом: Ра вытирает своё лицо: заплакал, когда смеялся, Хатхор, хохочущую на лежаке, бушующего в ярости Сета и, наконец, своего пытающегося скрыть смущение сына. Говорит): «Да какой уж Исфет в произведении обычной смертной, если он прямо здесь».