Без тебя останется только

У Женькинса тактильный голод как пары по философии — один раз недоработал и уже висят незакрытыми долгами, хвостами и снежными комами, обреченными сбить его с ног к сессии. Так-то Женечкин тактильный голод появился задолго до пар по философии и это скорее они, как голод; так-то Петя никогда не зовет Женю Женькинсом или Женечкой — это что-то из разряда фантастики, а не классики, редкая, пошлая метафора, не вписывающаяся в текст и выпадающая из ряда точных букв.  "Зачем столько про старый дуб?" — примерно так Петя думает обо всем, с Женьком связанном.  Но думает же. Не меньше, чем Толстой о своем дубе. Возможно, тактильный голод родился раньше Жени. Или вместе с Женей — слишком мало подержала его на ручках акушерка, слишком уставшей была мама, чтобы гладить младенца по спинке. Так и вырос отдалившейся от людского псиной — отгородился профспортом, медом, перчатками своими этими. Сарказмом — тоже отдельной броней. Даже юмор его был призван не сблизить, а что-то разбить, такое невидимое, гадкое, чтобы собеседник поржал, а потом глубокой ночью, ворочаясь на неприятных простынях, прокручивал шутки снова и снова, пытаясь найти подвох.  Отгородился — но человек же сложнее, чем Китайская стена. Женек, конечно, деятельный, работящий, пашущий как не в себя — надо будет, и все реки на восток развернет. Тупо, бессмысленно, но очень эффективно. Только фиг там от человеческого убежишь.  Сначала ведь они просто трахались, а Петя уже тогда заметил.  Женьку обязательно надо было погладить по запястьям, по предплечьям, мягко, без нажима, обязательно надо было облапать бока, примять холку, потрепать по голове, много обнимать, не отстранятся. Жене не нравились позы с минимальным контактом — как говорил Женя, он мог и сам себе в жопу что-то засунуть, хотя Петя очень сомневался — вряд ли Женя стал бы.  Ему "что-то в жопе" без привязки к мягким поглаживаниям вдоль позвоночника, поцелуями в шею и переплетенным ногам нахуй не сдалось.  Иногда Петя думал, что они с тем же успехом могли бы и не трахаться, а просто спать в обнимку, проводить ленивые утра в одним на двоих номере, сжимать чужие ладони в раздевалках перед прокатами. В принципе, ничего бы и не изменилось. Жене нужны были ласки, прикосновения, будто он пес, ждущий приручения. Петя испытывал жалость к бездомным животным. Все было как-то просто и удовлетворяло всех. Пока Женя не начал слишком счастливо жмурится в поцелуи, слишком игриво шутить в ответ на Петины шутки и слишком явно лезть в личное пространство Пети, когда там хотел оказаться кто-то еще.  Высчитывать наперед — что-то типа Петиного конька (третьего, ха). Если Женя был замкнут в своих стенах как в капусте, то Петя был скован своей вечной аналитикой. Иногда он на себя раздражался — нет смысла просчитывать жизнь, она на то и жизнь, что логике не поддается. Все равно выходило как-то на автомате: вот мама с папой, они понятные и ненапряжные, вот Владос, он прямой, как палка, смешной и непредсказуемый, но в хорошем смысле, вот другие их соперники по льду, замкнутые в рамки экселевских табличек с баллами, гое, прыжками, процентом их удачного исполнения, сильными и слабыми сторонами, а вот Женя — на него отводилось чуть больше формул, чем на всех остальных. Женя-соперник: подсчет вероятности идеального проката, где надо дожать, если Женя не дожмет, какие травмы могут повлиять сейчас, какие — обостриться, какие — вообще не влияют на прокат, потому что Женя в некоторых местах железобетонный, его что бей, что режь; Женя-друг: как пошутит, кто обидится, как смягчить удар, какой фразой ответить наперед; Женя-сокомандник: как дать совет так, чтобы не получить коньком в глаз; Женя-любовник. Это вообще отдельная песня. Если бы Петя выписывал Женю-любовника в тетрадочку или табличку в компе, и то потерял бы большинство опорных точек. Он казался вещью наподобие вышмата: всегда думаешь, что все знаешь, а потом приходишь на экзамен — и там чистейшее "это мы не проходили, это нам не задавали".  Экзамен по Жене-любовнику Петя сдал бы, только если бы в проверяющей комиссии сидел Женя. И, желательно, не сидел, а лежал.  Если в бланке ответов написать, что это было действом исключительно с подачи Жени, то, может, какой-то балл зачтется, но полный правильный ответ что-то в духе "Женя начал, Петя подхватил, и это быстро переросло в общее удовлетворение, потому что Петя быстро учился тому, как любить Женю, а сам Петя был неприхотлив и счастливо принимал все крохи, на которые расщедрился Женя". В примеры можно было бы привести то, как Женя пару раз обмолвился, что Пете пошли бы длинные волосы, пока игрался с его прядями, и Петя решил их отрастить; то, как приятно было получать редкие засосы из-за переполнявших чувств — Женя почти не кусал шею, но торс и грудь — вполне; то, как Петя млел от почесушек и долгих валяний в постели после секса, когда они оба были мокрыми от пота, а лежали на сквозняке, но ничего не собирались с этим делать, потому что ленно и вообще — надо жить моментом, тем моментом, где Женя непривычно ласковый, разнеженный, тяжело дышащий ему в ухо, пинающийся и тяжелый.  Обычно для базовой аргументации трех примеров хватало, хотя Петя любил приводить больше — чтобы наверняка. Ну и ладно, что от этого рушится структура.  Проще было бы с тестовой частью: Петя умело просчитывал и запоминал о Жене всякие мелочи, типа футболки с утра он предпочитает теплые, носки разбрасывает, но грязные не любит и на их вид морщится, от нервов хрустит пальцами, если ему дать повод включить свою музыку, то кейпоп врубит не сразу, отчего-то стесняясь, но потом он обязательно зачешетсч в плейлист, будто случайно, ненамеренно, но с точной-прицельной агитацией в ряды кейпоперов; смотреть фильмы вечерами Жене не особо нравилось, не расслабляло, так еще и нагружало голову лишней инфой перед сном, зато смотреть все воскресенье аниме, прерываясь на неактивный секс, почти полностью состоящий из нелепого обжимания-обтирания, это вот прям его; диету нарушать тоже нравилось, но исключительно с подачи Пети, а еще он любил домашнюю еду, любил пить много чая и минеральной воды, доедать остатки еды в три часа ночи, а еще любил есть после секса, но ненавидел — до.  Это все как-то очень сомнительно касалось Жени-любовника, скорее, Жени-парня-бойфренда-любимого-человека, так что когда Женя начал слишком счастливо жмурится в поцелуи, слишком игриво шутить в ответ на Петины шутки и слишком явно лезть в личное пространство Пети, когда там хотел оказаться кто-то еще, Петя легко перешел от легких уравнений к более сложным: предложить встречаться по-нормальному было не особо трудно, потому что, ну, с Женей Петя давно утратил всякие стыд и страх. Не пошлет же его Женя. Вероятность этого была, но стремилась к нулю, поэтому Петя, чисто по-физиковски, не стал ее учитывать.  Если волосы и правда хранят воспоминания, то Петя официально зарекается стричься. Там столько всего хорошего произошло, что терять не хочется.  Переход к отношениям изменил только количество секса — его стало в разы меньше. Петя в принципе не имел высокого либидо, Женя поутих, когда понял, что ласку получит и так, и сяк, и Петина теорема перешла в аксиому: да, им совершенно не обязательно трахаться. Дома — негласно "домом" у них стала Петина студия — Женя отрицал возможность разлепляться, только изредко, когда учился и входил в режим Евгения Станиславовича. Петя давал ему пространство для этого, иногда напоминая о своем существованиями поцелуями в макушку и потрепыванием по плечу.  Они даже удобно, невольно подстроили быт под себя. Петя закидывал стиралку и мыл посуду, потому что в семье приучили делать это все сразу, без ожидания, пока накопится, а у Жени в привычке было пылесосить и мыть пол каждые выходные. Постельное белье менял самый вменяемый, пол в ванной сырым не оставлял никто, Женя раскидывал свои баночки-кремушки по всем призеркальным шкафам, но Петя не жаловался, потому что половина из этого оказывалась на нем заботливыми руками Жени, и ради этого стоило потерпеть. Это не было раем на земле, но, чисто исходя из математических расчетов, плюсы сильно перевешивали минусы.  Они оба были взрослыми людьми — то есть, конечно, подростками, несмотря на возраст, но в общем и целом они рано повзрослели и в некоторых вещах были стабильны и осознаны. Например, в отделении личной жизни и льда. Петя хотел бы сказать, что отделял Евгения на соревнованиях от Женькинса дома, но нет: он просто умело сочетал, не давая проблемам одной категории перейти в другую. Женя, как он думал, тоже.  Но Женя, в отличие от него, был жаден не только до физического контакта, но и до спортивной злости.  Или не спортивной.  Она медленно, сначала легкой перчинкой, разнообразием влезла в их жизнь, в их дом, в их постель, и, ладно, Петя тоже варится в спорте высоких достижений не потому, что он белый, пушистый и гениальный настолько, чтобы зарабатывать все золота мира на чистом вдохновении; в них много этой гадкой темной субстанции, которую годами можно было сливать только на лед, а тот, вместо того, чтобы ее впитать, отдавал назад в стократно больших размерах.  Это был все тот же Женя, все тот же их секс, все та же жизнь, но на больших скоростях, с бушующим в крови адреналином и вечным ожиданием боли.  Женя все еще был не прирученным зверем, Петя все еще протягивал руку. Кто-то кого-то кусал, кто-то кого-то хватал за шкирку.  С одинаковых баллов и его заслуженного-но-не-совсем-золота Женя тяжело выдыхал горячий воздух, будто он в его груди переплавлялся в чистую магму, а Петя прятался за маской спокойствия — серебро тоже давило, душило и выматывало. Дом тоже превратился в поле боя — "я делаю себе чай, а тебе нет" — "пойду чистить зубы, не дождавшись тебя, и не буду корчить тебе рожицы, когда ты присоединишься" — "поведу плечом, уходя от прикосновения к голой коже, и надену перед сном футболку, свою, а не твою". Будь Петя помладше и попсихованнее, может быть, вечер закончился жарким сексом, они оба выдохнули бы, успокоились, и все бы пришло в старую, знакомую норму — до следующего напоминания о соревнованиях. Они могли бы опорочить ковер, пол, стены, ванну, стиралку, тумбочку для обуви в прихожей. Могли бы от злости сломать что-то на кухне, столкнуть на пол солонки, салфетницы и какую-нибудь тарелку, могли бы наставить друг на друге кровавых, болючих засосов, заломить руки до тянущей боли, оттянуть волосы до вырванных клоков.  Могли бы тразаться, как кролики, и вытрахать всю эту дурь, могли бы долго лизаться после, а потом пойти на сотый заход, который наконец походил бы под пресловутое "занятие любовью", со всей этой застарелой нежностью, с легкими поцелуями и переполняющим счастьем. Замазать все гематомы мазью, стереть пот, слюни и сперму, растереть пострадавшие мышцы и поясницы. Но Пете было слишком гадко, тошно и больно — делать вот так. Может, в нем проснулся внутренний осуждающий голос отца, может, простой мазохизм, но они легли в кровать так, будто по разным, по двум, а не в одну, и Петя заставил себя перед сном прогонять все сделанные ошибки, а не... Что-либо иное.  Можно было залечить раны, но не убрать причину их нанесения. Необговариваемо, невербально, но уравнения изменились. Это ощущалось палкой в колесах, скрывающейся в высокой траве крапивой, надоедливыми комарами с приходом лета.  Последним бревнышком, после которого башенка-дженга рухнула, стала Олимпиада. Петя после Милана вернулся в пустую квартиру — и это было ожидаемо. Формулы говорили, что так даже лучше, теория вероятности говорила, что это один из лучших исходов. Петя не собирался выгонять Женьку, но давно заметил, что неприрученная собака, наевшись из чужих рук, бежит от них и от страха вряд ли вернется снова.  Они продолжали общаться на льду, на соревнованиях, между шоу. Петя все так же считывал Женю — он не был предсказуемым, но был ожидаемым. Переменной, значение которой еще не знаешь, но уже предугадываешь приблизительно.  Хорошо, что у Жени были друзья. Был Марк. Были люди вокруг него, закрывающих потребности типа того же тактильного голода.  Женя в своей сути остался все тем же, и это было больнее всего. Петя знал, что ему необходимо, чего ему хочется, знал, чем помочь. Но Жене этого уже не надо.