Safe word

      Комната погружена в полумрак; едва ли можно увидеть самые тёмные её углы и тени, отбрасываемые на стены, однако ещё можно различить полки, крюки и прочие предметы, прислонённые к ним, — стеки разных форматов, отличные по величине анальные пробки, множество цветных кляпов и других приблуд. Посередине, в самом центре, расположился «конь» — деревянная установка, выкрашенная в чёрный, с подставками под колени и локти, обтянутыми дорогой натуральной кожей.       Лежащий на нём мужчина слабо мычит и иногда потряхивает конечностями, для надёжности привязанными к подпоркам. С бордового кляпа, сунутого в рот, течёт длинная вязкая капля слюны. Она тянется от самых его губ и до пола, на котором уже образовалась солидная густая лужица мутноватого цвета. Его тело, испещренное укусами и засосами, часто крупно вздрагивает, а кожа покрывается мелкими колкими пупырышками.       Очевидно, комната оборудована для подобных утех. Стены здесь наверняка должны быть достаточно плотны, чтобы изолировать шум, ведь крики, нередко сотрясавшие их, могли привлечь ненужное внимание. В остальном же помещение ничем не отличается от обычной необжитой спальни, где всего лишь не закончили ремонт, — пол холодный и бетонный, стены без обоев, но отштукатурены и выкрашены в бледно-серый, к потолку подвешена одинокая лампочка, изредка мигавшая и трещавшая, как старый проигрыватель.       На спину опустилась чья-то ладонь, обтянутая латексной перчаткой, — Юнги понял это, когда та пришла в движение и со скрипом натянула его кожу. Рука поднималась выше, и тихий шёпот считал каждый позвонок, прежде чем пальцы грубо впились в густой волос на затылке и вынудили мужчину задрать голову.       — Ты сегодня недостаточно тих, — пусто и ровно отрапортовал чей-то бас. — Я огорчён, — вздох.       Мин всхлипнул, когда на ягодицы обрушился шквал отточенных ударов. Вероятно, это был тонкий длинный стек, потому что ссадины, которые тот оставлял после себя, ныли и болели гораздо сильнее, чем если бы его кожи касались плетью.       — Непослушный, — фыркнул голос, — что тебе было велено сделать? Отвечай! — мужчина оттянул кляп.       — Держать её, — хрипло отозвался Юнги.       — Кого её? — сильный удар пришёлся чуть ниже, на чувствительную сторону бёдер.       — П-пробку, — он дёрнулся, но безуспешно.       — Что пробку?! — не выдержал мужчина и, теперь хлеща по икрам и стопам, принялся брезгливо брюзжать: — Научись говорить полными предложениями, ты… — удар, — гадкий, — удар, — несносный, — удар, — мальчишка!       — Вы сказали, — взвизгнул Юнги, тщетно пытаясь уйти от стека, — д-держать пробку в себе!..       — Громче!       — Вы сказали держать пробку в себе! — скороговоркой выпалил он.       — Не слышу, к кому ты обращаешься, паршивец!       — Вы сказали держать пробку в себе, с-сэр!..       Наступила тишина, прерываемая только тяжёлым, дрожащим дыханием Юнги. Мужчина отпустил кляп, и пластик больно стукнулся о чужие зубы. Он отстранился; шаги подсказывали, что Намджун вырос позади него и теперь водил заострённым кончиком стека по его красным ягодицам.       — Ты не справился даже с таким простым заданием, — наконечник ткнулся в колечко ануса и проник внутрь. — Должен ли я наказать тебя?       Юнги знал, что этот вопрос риторический. За каждое неповиновение следует наказание, даже если ослушание ничтожно мало. В ушах так и стоял стук, с которым маленькая — явно не по размеру чересчур растянутых стенок — пробка выскользнула с характерным хлюпом и ударилась о пол.       — Га, хэр, — икнул Мин, с трудом выговаривая буквы.       — Цвет?       — Г-… хелёный, хэр!       Послышалось ехидное мычание, и Намджун медленно втолкнул стек ещё на несколько сантиметров внутрь. Слишком тонкий, он не приносил дискомфорта в привычном понимании, но раздражал нежные стенки своей твёрдостью и остротой.       — Что насчёт шестидесяти сантиметров? — словно между делом поинтересовался мужчина, прокручивая ручку.       Глаза Юнги в страхе расширились. Он завертелся на «коне», дребезжа металлическими вставками. К своему ужасу, мужчина почувствовал, как стек, вопреки отчаянному мычанию, проходит всё дальше.       — Наверное, пробка была для тебя слишком короткой, — продолжал Ким. — Вот она и упала. Тебе хотелось чего-то подлиннее, я прав?       Юнги живо затряс головой, из-за чего перед глазами потемнело.       — Сожмись, — стальным голосом потребовал мужчина, а затем отпустил ручку. — Не урони.       По ощущениям вошедший всего на сантиметров пятнадцать, стек довольно скоро начал своё стремительное путешествие вниз, и как бы сильно Юнги ни напрягал мышцы таза и не сжимал бёдра, а палочка скользила под весом тяжёлой рукояти совершенно беспрепятственно. От отчаяния Мину захотелось плакать.       Намджун хрипло рассмеялся, наблюдая, как, выпустив из себя стек, дырочка резво сожмётся, издав пошлый хлюпающий звук. Мужчина медленно подобрал инструмент.       — Бездарный, — цокнул он, — даже смотреть тошно. У господина Чона Чимин выдерживает целые сутки, а ты что?       От первого удара по спине из глаз брызнули слёзы. Сгорая от боли и обиды, Юнги сотрясся в рыданиях. Он ненавидел, если его сравнивали с другими, в особенности, с чёртовым Паком.       — Только и делаешь, что пачкаешь пол своей слюной, как вшивая псина перед куском мяса, — морщился Ким.       Мужчина взвизгнул, когда наиболее тонкая часть стека упала на то же место. Они никогда ещё не пробовали подобного.       — Можешь только мычать, выпрашивая наказания, — и снова череда ударов. — Гонишься за своим никчёмным оргазмом… Даже сейчас, когда тебя порют, как последнюю суку на деревне, у тебя стоит, извращенец, — мужчина похлопал стеком по члену, упирающемуся в заднюю стенку «козла».       Намджун разозлился не на шутку, потому что в следующее мгновение замахнулся и всадил по спине с такой силой, что от боли — боли ужасной, нестерпимой, выходившей за рамки той приятной и приемлемой степени, — Юнги гулко закричал в кляп, мешавший ему теперь полноценно вздохнуть. К горлу подкатил страх.       — Только жрёшь и срёшь в этом доме, — закипал Ким, казалось, уже и не слышавший истошных воплей. — Не способен даже выполнить простых указаний. Бесталанная сволочь… Не ной!       Из растерзанных полос сочилась кровь. Её маленькие капли, точно крохотные росинки, появлялись то там, то тут. С каждым ударом размазывая её по хрупкой спине, Намджун окрашивал кожу в уродливый бордовый цвет.       От нестерпимой боли Юнги завертелся на «коне», чуть ли не вырывая конечности из ремней. До хруста выгибаясь в неестественном положении, он кричал, силясь вытолкнуть языком злосчастный кляп. Дыхание спёрло в груди, мужчина задыхался от ужаса и рези, пустившей свои цепкие когти до самых его костей.       — Неблагодарная скотина, — Намджун швырнул стек и резким движением сорвал кляп, — ты хочешь мне что-то ска-…?       — Красный! — надрывно, до сорванных связок завопил Юнги, — красный!.. красный!.. красный!..       От шума в ушах Мин не мог слышать, как заскрипели замки на ремнях, а затем на пол шлёпнулась перчатка. Он кричал и кричал, пропитывая стены своим неестественным визгом. Вскоре его привели в сидячее положение, и мужчина смог вдохнуть живительного кислорода. Он жадно заглатывал воздух, будто боялся, что тот исчезнет.       — Медленнее, — стараясь говорить как можно спокойнее и отчётливее, Намджун обхватил его заплаканное лицо и повернул к себе. — Дыши глубже. Полной грудью — вдох, выдох.       От судорог его шея дрожала и побагровела. Истерично всхлипывая, Юнги шёл на знакомый голос, точно слепой котёнок.       Всю спесь как рукой сняло. Слишком поглощённый сессией, Намджун упустил ту грань между садомазохизмом и избиением с особой жестокостью. Хотя внешне мужчина старался выглядеть беспристрастным и твёрдым, чтобы вселять в Юнги спокойствие, в собственной груди пекло от ярости к самому себе.       Дождавшись, когда всхлипы смолкнут, мужчина закинул чужие руки на свою шею и подхватил старшего под бёдра. Морщась от боли в изуродованной спине, Юнги с трудом напрягал плечи и держался за Кима. Сквозь пелену застывших слёз он видел, как стремительно отдаляется «конь» за незакрытой дверью, под «копытами» которого блестели капли его крови.       — Ляг на живот… вот так, — Намджун потянулся к тумбе.       — Я ис-испачкаю простыни, — икнул Мин.       — Плевать, — шикнул мужчина, ища взглядом банку с мазью, — на простыни, на «коня», на ёбанный стек… на всё. Выкину нахер.       Свежая ткань холодила разгорячённое тело. Что-то гневно пробурчав себе под нос, Намджун вылетел из спальни.       В голове звенит, как в пустом сосуде, в виски ударяет кровь. Юнги не обижен на него. Чёрт возьми, о какой обиде может идти речь, если мужчина собственными руками — вот этими самыми, которыми он минуту назад беспощадно бил его — готов раскрошить в щепки даже самое дорогое оборудование, только бы никогда впредь не видеть его слёз, не осознавать душераздирающего вопля и никогда не слышать ненавистного «красный»?       Мужчина вернулся, держа в руках белое полотенце — он клянется, готов поклясться самым дорогим, что искал другого, но не нашёл, — и стакан воды. Сложив ткань, Ким осторожно прислонил её к ссадинам и та вмиг впитала кровь.       — Потерпи немного, — шепнул он, когда Юнги дёрнулся и болезненно зашипел. — Я аккуратно и постараюсь побыстрее.       Вскоре Ким отбросил пропитанное кровью полотенце на пол — от его вида Юнги затошнило, и он постарался отвести взгляд — и принялся отточенными движениями наносить мазь на края ран. Прохладная субстанция остужала и успокаивала кожу.       — Выпей, — Намджун протянул стакан, когда Мин сел на постели.       Как ребёнок, которого недавно отругали родители, Юнги, всхлипывая и икая, опустошил стакан и утёр влажные губы ладонью. Потерянный, со сгорбленными плечами, Намджун вырос перед ним.       — Прости меня, — шепнул он, готовый вот-вот рухнуть на колени. — Боже!.. Прости меня, я… Этот чёртов кляп! Я не подумал, что он мог мешать тебе... Я бы услышал раньше, я бы остановился, я…       — Хочу объятий, — прохрипел Юнги. — Ничего больше не хочу.       Намджун мелко закивал и, прислонившись к спинке дивана, протянул руки. Мин осторожно забрался на чужие бёдра, стараясь реже напрягать плечи и лопатки. Сухие губы прижались ко взмокшему лбу.       — Никогда кляп, — шёпот, — никогда стек.       — Мне всё понравилось, — поспешил разуверить его Юнги. — Всё, кроме последних минут. Я не зол и не обижаюсь. Со мной всё хорошо.       — Ты самый прекрасный сабмиссив, — мужчина ласково завёл за ухо выбившуюся прядь его чёрных волос.       — Даже лучше Пака?       Намджун опешил, а затем тихо рассмеялся.       — Господин Чон со мной не согласится, — смешок, — но ты во много раз лучше Чимина. В сотни, в тысячи раз лучше. Господин Чон его лишний раз ударить боится, а ты… а ты терпишь такое.       К концу его голос затих, а улыбка сползла с лица. Но Юнги лишь приник носом ко впадинке между шеей и ключицами, вдыхая аромат родного одеколона, смешанного с терпким запахом пота.       — Я живучий, — он прижался губами к солоноватой коже.       — Я люблю тебя. Так сильно люблю… так… ты просто представить себе не можешь… Господи, Юнги!..       — Ай-ай, бёдра! — Юнги дёрнулся, когда ладонь сжали ягодицы. — Там тоже ссадины, полегче!       — Прости, — виновато протянул мужчина.       — Мой самый чуткий доминант, — Мин оставил беглый поцелуй на поджатых губах и отстранился, заглядывая в светящиеся заботой глаза. — Я тоже люблю тебя.