Кандидат

      Злобно кидаю трубку. Звук пластика разрывает тишину кабинета и барабанные перепонки Светочки. Она подскакивает и злобно лупит на меня. На щеке — розовый стикер, которым она помечала что-то важное на, конечно же, не менее важном документе.              Клянусь, Света хотела бы пускать лазеры из глаз. За три месяца я стал её ночным кошмаром. Молодой, борзый, шелуховатый — что бы это ни значило. Напоминаю ей одного из бывших мужей.              Даже не знаю, кому больше соболезновать.              — Очередная бабка попросила передать президенту письмо лично в руки, — решаю сообщить коллеге причину своего раздражения. Надеюсь на понимание, но в этой женщине его почти не осталось. В нас уже в целом мало живого. — Обещала заглянуть к нам и сказать в лицо, что мы прохиндеи и тунеядцы.              Света вздыхает. Кабинет такой маленький, что даже со своего места я чувствую запах мятной жвачки, которую она закидывает в рот. Уже третью за час.              — На что я трачу свою жизнь? — спрашивает она то ли у меня, то ли у Господа, отлепляя стикер с щеки.              Знал бы я, Света, что ты делаешь в свои годы в таком месте. Решаю промолчать, пока меня не отправили нахуй.              Я бы сходил. И в слитной вариации, и раздельной.              В наше подобие кабинета залетает Рома из информационного отдела. Привычным движением приглашает покурить. Складывает губки уточкой, а в глазах — пустота. Хвастается новым портсигаром — подарком жены, хотя мешки под глазами можно использовать вместо него.              Отлепляю затёкшую пятую точку, подхватывая пачку сигарет со стола. Света удручённо выдыхает. Первый месяц возникала, жаловалась на вред пассивного курения, но не получила ни капли сострадания. Смирилась и начала обливаться духами ещё сильнее. За пару месяцев этот цветочный удушающий запах стал почти родным.              Выхожу на крыльцо и лопаю зубами шарик с ароматизатором. Как же я скучаю по Бонду с кнопкой за восемьдесят пять рублей из ларька у универа. Продал бы за него душу, которую высасывает предвыборная свистопляска.              — Ещё три месяца.              Рома сильнее меня ждёт день выборов. Сегодня мы перешагнули рубеж, и он выглядит почти довольным. Мне его по-человечески жалко. Меня ебут только мужики с «Твинби» и люди бальзаковского возраста. Его — жена.              — Сейчас получу зарплату и куплю Танюхе айфон.              Будто читая мои мысли, выдаёт Роман, и моя жалость испаряется вместе с дымом. Кто сказал, что быть геем в нашей стране тяжело? Общаясь с натуралами за сорок, я чувствую себя самым везучим парнем в мире.              Заправляю за ухо непослушную прядь и морщусь. Рома морщится со мной. Я — от того, что задеваю свежий прокол. Он — по приколу, наверное.              Мимо нас проплывает Ниночка из бухгалтерии. Покачивает бёдрами и цокает каблучками. Приветливо машет Роме, и он по-джентльменски провожает её пятую точку взглядом до самого поворота.              Я же думаю лишь о том, что, раз Ниночка пошла в магазин, у нас начался обед. Значит, в кабинете снова будет вонять курицей или рыбой. Света явно мечтала быть стюардессой, но теперь предлагает свои ебучие касалетки только мне и только нюхать.              — Были сегодня фрики? — переводит на меня взгляд Рома. Нахватался от меня слов. Испытываю вину вперемешку с гордостью. — А то у нас сегодня на удивление тихо. Даже сайт ни разу не лёг.              Он стучит по своей голове и плюёт через плечо.              — Ничего необычного. Пока тоже спокойно.              Повторяю за ним ритуал от сглаза. Мы явно оказываем друг на друга не лучшее влияние.              — Как же я заебался, — выдыхает Рома. Наши диалоги всё короче, но понимание друг друга всё лучше. Пожалуй, лучше, чем у него с Танюхой. — Везёт тебе. Ты свалишь после выборов.              Оставляю при себе напоминание, что он может уволиться. Не готов слушать о прибавке к пенсии госслужащим. Я уже лучше него знаю, сколько ему осталось отработать до её получения. Жаль, что цена айфонов всё растёт, а пенсия — нет. Танюха не обрадуется на старости лет.              К зданию подъезжает белая Лада Гранта, и я выкидываю окурок в мусорку. Приехали по мою душу. Этим чертям похуй на обеденные перерывы. Кормят меня бумагой, которая потом пойдёт в лоток Грише — коту Светы.              Рома повторяет за мной, и мы заходим обратно в прохладу. Через стеклянные стены кабинета вижу — Светы нет на месте. Побежала на второй этаж греть еду. Не успел поспорить с охранником, что мы будем нюхать сегодня, но поздняк метаться.              Едва приземляюсь на скрипучий стул, как в кабинет залетает парень с тёплой улыбкой. Хочется оштрафовать его за то, что в нём чувствуется жизнь. Травит меня наличием энергии и радости.              — Здравствуйте! — растягивая бедный ударный гласный звук, приветствует меня этот парниша. — Вам же документики отдавать от кандидата?              Документики. Он ещё и издевается. Ну да, ты их просто привёз и забыл. А мне с ними носиться ещё три месяца. Чтобы потом засунуть в архив, откуда их выкинет другой придурок, который решит здесь подработать.              — Добрый день. Сюда. Партия или самовыдвижение?              — Партия, — картаво оглашает парень.              Я выдыхаю. Если бы этот ублюдок со своей улыбкой сказал о самовыдвижении, я бы застрелился из степлера, заляпав его белую рубашечку своими мозгами.       На моём сером лице даже появляется подобие улыбки, и я протягиваю руку. Парень передаёт мне тонкую папочку. Такую лёгкую, что по сердцу растекается мёд. Стоит и смотрит на меня своими большими карими глазами.              Лениво достаю документы из папки. Сдерживаюсь, чтобы не плюнуть на пальцы, пока перелистываю страницы. Надо бежать отсюда. Я пропитываюсь Светой быстрее, чем моя футболка — запахом её еды.              — Заявление. Решение. Сведения.              Оглашаю предоставленные документы, а парень зачем-то кивает после каждого слова. Явно не вдупляет, что принёс. Водитель кандидата или такой же пацан на побегушках. Таких тут каждый день пруд пруди. С некоторыми даже успели скорешиться на фоне общей хронической заёбанности.              — Не хватает справки о судимости и документов с фотографиями, — заключаю я. Смотрю на него. Он смотрит на меня с той же улыбкой. — Где они?              — В папке точно нет?              Демонстрирую ему пустую папку, раскрывая её двумя пальцами. На ней — Исаакиевский собор. Даже мило.              — Извините, кажется, я обосрался, — всё так же картаво выдаёт парниша. С такой искренностью, что я чуть ли не падаю под стол от смеха. — До скольки вы принимаете документы?              — До шести работаем.              — Я подвезу их, — положив руку на сердце, обещает он.              Будто мне не наср-рать — картавлю я в мыслях.              Он напоминает мне француза, с которым я учился на одном потоке. Чернокожий парень, потративший пару тысяч на водку с надписью «Утро без похмелья». Купил три штуки. Похмелья не было, потому что все блевали.              И вот передо мной снова воплощение картавой наивности. Уже почти не бесит. А в данных стенах — это почти симпатия.              — Вы меня дождитесь, хорошо? — протягивает он, невинно хлопая глазами.              — Я ваш до шести вечера, — отвечаю в той же манере.              В его глазах появляется искренняя радость. Ну, хоть кто-то рад моему нахождению здесь. Разворачивается к двери, и я выдыхаю. Ненадолго. Потому что он возвращается.              — Можно стрельнуть у вас сигарету? Я не успеваю купить пачку.              Достаёт из штанов пачку Кента и демонстрирует содержимое. Точнее — его отсутствие.              — Дважды обосрались, получается.              Кидаю без задней мысли и протягиваю ему открытую пачку. Он быстро достаёт сигарету и закидывает её за ухо.              — Спасибо. Буду в районе шести. Пока можете отложить мою папку.              Киваю и кладу пачку на место. Он вылетает из кабинета, перехватив поудобнее портфельчик, и чуть не сбивает бедную Свету с ног. Запах одеколона и табака сменяется курицей. Улыбчивое лицо парня сменяется оценивающим взглядом моей дорогой коллеги.              — Какой красивый, — выдаёт она, присаживаясь на стул. Слышу, как туфля слетает с ноги и падает на кафель. — Жаль, что молодой.              — Притащил документы, — зачем-то сообщаю я и возвращаюсь к монитору.              Смотрю на таблицу. На обеде этого достаточно. Заполнять — это уже слишком.              После перерыва в кабинет робко заглядывает охранник. По лицу вижу — ничего хорошего он не скажет. Поправляет усы и смотрит на нас со Светой почти виновато.              — К вам очередная, — тихо говорит он.              Большего для понимания не надо. Отходит с прохода, и в кабинет залетает бабуля. Клянусь, регулярно вижу таких в поликлинике — еле стоят, но по Избиркому летают без мётел. В её глазах и между каждой морщиной читается, что мы — мусор.              Кручу рулетку в голове, пытаясь угадать, какой перфоманс нас ждёт. Проклинаю то, что мой стол ближе ко входу. Именно на него приземляется изрядно помятый листок.              — Рассмотрите.              Лениво поднимаю листок и вчитываюсь. Моя ставка проиграла.              — Ваше право — не голосовать, — говорю я, дочитав первые две строчки.              На лице женщины — явное неудовлетворение. А кто тут удовлетворён? В этих стенах такое наказуемо, по ощущениям, уголовно.              — Да чхала я на ваши выборы! — распаляется бабка. «Чхала» сопровождается слюнями чуть ли не мне в лицо. — По какому праву меня лишили родины?              Света косится на меня. Слышу скрежет каблука по полу. Нацепила туфельку обратно — готова убежать при первом обращении к ней.              — Простите, вы серьёзно считаете себя гражданкой СССР? — спрашиваю с непроницаемой рожей.              — Я не давала согласие на жизнь в России.              А мы с бабулей на одной волне. Жаль, что не могу пожать ей руку.              — СССР развалился. Мы — граждане России. Ничем не можем помочь.              Света томно вздыхает и нарочито громко шлёпает печатью на каком-то документе. Я невозмутимо смотрю на женщину, ноздри которой раздуваются всё сильнее.              — Мальчик, ты даже не застал СССР! Откуда тебе знать?              Я вообще-то сдавал ЕГЭ по истории, бабуль. Проглатываю и эту мысль. Кладу листок в стопку бумаг, которая выглядит внушительно, и делаю заметку на стикере. Клею его на заявление и натягиваю улыбку.              — Мы обязательно передадим ваше обращение. С вами свяжутся по почте. Оставьте, пожалуйста, контактные данные.              Записываю под диктовку адрес и номер. Почту получить не удаётся, но я не расстроен. Мне насрать на эти данные. Листок отправится в мусорку завтра. И то — потому что сегодня лень.              — Если не ответите, я буду жаловаться!              Жалуйтесь. Гриша будет неимоверно рад насрать на вашу бумажку следом за мной.              Чуть ли не даю бабуле клятву, что мы рассмотрим её обращение на ближайшем заседании, и она вылетает из кабинета. Охранник провожает её, прикрыв дверь. И вот мы снова в аквариуме.              Следующие два с половиной часа проходят в привычном темпе. Разношу бумаги, курю с важным видом, мило бранюсь со Светой на тему вреда энергетиков и прячусь в туалете.              Когда время подползает к шести, Света бессовестно выключает компьютер и встаёт. Прощается с улыбкой и покидает нашу скромную обитель. Я почти подрываюсь за ней, но вспоминаю про картавого обосрыша.              Откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза. Хочется напиться, накуриться и потрахаться. Базовые человеческие потребности, на которые нет времени. А мне ведь всего двадцать пять.              Мои страдания прерывает звук открытой двери и знакомое картавое:              — Здравствуйте!              Открываю глаза, сразу протягивая руку. На часах — пятнадцать минут седьмого, но у меня нет настроения даже злиться.              — Простите, задержался, — виновато тянет парень. — Там всё в порядке, я тщательно проверил.              Смотрю на него с надеждой и усталостью. Кидаю папку на стол и выключаю компьютер варварским способом — через кнопку на системном блоке. Рома бы меня убил, но мне всё меньше не плевать.              — Рассмотрю завтра и напишу, если снова что-то не донесли, — оглашаю я.              — Могу подвезти вас до дома в качестве извинений, — робко отвечает парень. Какое милое сокровище. Как тебя угораздило сюда попасть. — И угостить сигареткой. Купил-таки пачку.              — Не люблю Кент, — не раздумывая, бросаю я и встаю.              — А я купил Винстон с кнопкой, — с какой-то гордостью объявляет парень.              Вскидываю брови. Неужто ему так зашли мои сигареты. Кент курил мой дед, и он чуть не вздёрнул меня за то, что я курю «пидорские кнопочные папироски». А тут я, получается, заставил ровного парня ступить на кривую дорожку?              — Так сильно понравились?              — Понравились, — с хитрой ухмылкой протягивает он.              Вздыхаю, глядя на почти пустую пачку на столе. Киваю, подхватываю рюкзак, скинув туда ключи с сигаретами. Парень быстро покидает кабинет и обещает подождать у машины. Видимо, решил, что я согласен не только на совместную табачную трапезу. Забиваю и на это — трястись час в трамвае среди потных тел не лучшее завершение вечера.              Мой новоиспечённый товарищ находится на парковке. Стоит, опираясь на капот какого-то внедорожника. Едва завидев меня, достаёт из кармана новую пачку, открывает и протягивает.              Беру сигарету и вставляю в зубы, проводя привычный ритуал. Мне кажется, что я люблю кнопки за то, что могу их щёлкать и хоть как-то выпускать пар.              — Максим, — протягивая зажигалку, представляется он. Беру и прикуриваю. — А вас как зовут?              — Женя, — отвечаю на выдохе. — Можно на ты, рабочее время кончилось.              — Если тебе комфортно, — кивает парень, закидывая сигарету в рот. Замечаю, что он даже не лопает кнопку. Позер. — Давно тут работаешь?              Закрываю на секунду глаза, сдерживая раздражение. Ненавижу неловкие беседы при знакомстве. Ещё больше — когда общение начинается с обсуждения работы.              — Не хочешь поужинать? — выдаёт он, не получив ответа. Смотрю на него таким взглядом, что Макс вжимается в машину за спиной. — Ничего не подумай…              Осматриваю его уже не как офисный планктон, а как изголодавшийся мужик. Отмечаю сильные руки. Закатал рукава белой рубашки, расстегнул верхнюю пуговицу. Лицо тоже ничего.              Бедный Максим окончательно теряется. Видимо, думает, что я придумываю причины отказать. Или как оформить донос за домогательства.              — Завтра, конечно, рабочий день, — начинает он, подкидывая аргументы «против», — но почему бы не отдохнуть после тяжёлого дня? — нервно затягивается. — Я угощаю.              Часть меня возмущена тем, что меня воспринимают как того, у кого нет денег на ужин. Приложение Сбера на телефоне быстро отправляет эту мысль в нокаут. До зарплаты — пара дней, так что Макс надавил на нужную точку.              Всё равно бесит.              — Просто чувствую вину, что ты из-за меня задержался.              — Ладно, — сухо отвечаю и делаю последнюю затяжку. Парень сразу возвращается в своё припизднуто радостное настроение. — Где хочешь поужинать?              Я готов к любому предложению. Даже поехать домой и потрахаться без ужина. Но по лицу Макса видно — он, блять, джентльмен. Кошусь на сиденья через лобовуху. Боюсь увидеть там букет, который он купил мне.              — А ты какую кухню предпочитаешь? — откидывая окурок, спрашивает Макс. Ему ближе к тридцати, но напоминает школьника. А я не девочка с косичками, мужик, расслабься. — Мне нравится вьетнамская, итальянская…              — Макдак, — перебиваю я. Он лупит на меня своими глазищами. — Вкусно и точка. Не слышал?              — А…              Б, чувак. Я не готов торчать с тобой в ресторане и вести светские беседы. Просто докинь меня до дома и накорми чем пожирнее. Его растерянная физиономия становится всё привычнее. Желание трахаться — всё меньше.              — Хочешь поесть в машине? — уточняет он. Мне начинает казаться, что он сам пожалел, что выбрал меня, а не Светочку. Ограничиваюсь кивком. — Тогда садись.              Ликую, когда он садится за руль. Боялся, что Макс откроет мне дверь и положит руку сверху, чтобы я не ударился головой. Сажусь на переднее сиденье и аккуратно закрываю дверь. На лице парня — почти признание в любви. Дед научил меня, что хлопать дверьми — для пидорасов.              А я хоть и пидорас, но не такой.              Планирую пристегнуться, но Макс останавливает меня движением руки. Либо ущемляется от такого акта недоверия, как мой дед, либо хочет, чтобы я вылетел через лобовуху при аварии.              Видимо, заебал его за эти пять минут. Или выгляжу как тот, кто охотно помрёт. Оба варианта одинаково вероятны.              — Можешь не пристёгиваться, — поясняет он. — Тут недалеко. Думаю, где-то на парковке и поедим.              Киваю и откидываюсь на сиденье. В салоне пахнет чем-то цветочным. Света не хочет меня отпускать. Макс включает радио и делает звук тише. Какая-то русская попса. Такая же вечно играет из юридического отдела.              Сам всё же пристёгивается — чтобы иномарка не пищала. Странный ты, Максимка. У каждого уважающего себя водятла есть заглушка для ремня.              Снимает машину с ручника и трогается. Вслушиваюсь в голос Юры Шатунова и думаю, что сейчас тронусь сам. Что, блять, я тут делаю?              — Тяжело в избиркоме, да? — начинает он неловко. Рулит одной рукой. Сексуально. — Много долбанутых?              — Много ебанутых, — выделяя второе слово, отвечаю на выдохе. Если он даже материться не может, то всё хуже, чем я думал. — Один мужик притащил ведро с говном и кинул на стол нашей секретарше.              Макс даже не удивляется. Видать, ошибся — работает он в правительстве не первый год. Смеётся. Искренне. Почти заразно. Глядит на меня со своей улыбочкой.              — Нахуя?              Слово звучит как песня. Куда приятнее Анны Асти. Господи, я уже знаю её песни. Долбанная Лиля из юротдела.              — Сказал, что его предки из Каталонии, а у них это признак дружбы.              — Коммунист? — сразу же спрашивает Макс.              — Ясен хуй.              — Больные черти.              Этот диалог разбивает лёд. Я почти расслабляюсь.              За три месяца работы я понял: у местных работников есть несколько тем для сближения. Ненависть к коммунистам возглавляет список. Даже Светочка кривит лицо, когда к нам приходят их представители.              «Вкусно и точка» уже видится из окна. Находится совсем близко к работе. Ольга Ивановна из отдела кадров вечно жалуется, что из-за этого наела бока. Ниночка каждый раз парирует — надо ходить туда спортивным шагом, чтобы сжечь больше калорий.              Максим заруливает в очередь и поворачивается ко мне. Снова со своей обаятельной улыбкой. Спасибо Крылову с его ведром навоза — теперь я даже могу смотреть на парня не таким заёбанным взглядом. В моём вкусе. Может, даже сработаемся. Считается ли перепих с водителем кандидата служебным романом?              — Что будешь? — спрашивает он. Я снова перевожу взгляд с его руки на руле на лицо. — Я сто лет тут не ел, — заявляет Макс, и я почти чувствую вину за то, что опустил его на гастрономическое дно. — Вообще не знаю, что взять. Посоветуешь?              — Просто возьми любое комбо с гамбургером и колой, — лениво протягиваю я. Всё равно на вкус одинаково. — И картошку фри с соусом Тысяча островов.              — Креветки? — игриво спрашивает Макс.              А вы у нас мажор. Креветки, блять. Ещё скажи, что самый большой размер возьмёшь. Да за них и я возьму любой размер.              — Как хочешь, — сухо бросаю я.              Макс кивает и наклоняется ко мне. Нарочито медленно копается в бардачке. Нащупывает бумажник, хлопает крышкой и возвращается в исходное положение. Поворачивается к окну, когда мы добираемся до оформления заказа.              — Здравствуйте, — дружелюбно приветствует он сотрудника. Мне уже начинает вкатывать его картавость. — Можно два комбо с Биг Спэшлом, картошкой фри, соусом тысяча островов и большой колой, — быстро оглашает он, а потом замедляется: — И самую большую порцию креветок.              Я почти возбуждаюсь.              — И кисло-сладкий соус, — добавляю громко на волне эйфории. Макс поворачивается ко мне с улыбкой победителя. Да, я слаб на креветки. Ты нашёл ключ к моему сердцу. — С ним вкуснее, — говорю уже тише.              Девушка что-то хрипит в ответ через динамик, и мы проезжаем к окошку. Довольно наблюдаю, как Макс прикладывает карточку к терминалу, вытягиваясь из окна. Чувствую зачатки хорошего настроения.              Закончив с оплатой, зажимает карту между пальцами, и мы катимся дальше. Бумажник лежит на ширинке. Прекрасное зрелище. Из радио доносится протяжное «Вале-ера». Голова покачивается в такт от детской радости. Надо было купить Хэппи Мил, или что там сейчас во «Вкусе очка» вместо него.              Как мало надо мужикам для счастья.              Макс косится на меня. Вижу, как улыбается. Доволен собой. Я бы даже мог состроить из себя что-то серьёзное и соблазнительное, но мне как-то похуй.              Щуплый парень протягивает Максу крафтовый пакет. Он передаёт его мне, а сам забирает напитки. Кладёт себе на ноги. Я по-хозяйски забираю и их. Не смей подвергать мою Колу опасности, сукин сын, я только начал чувствовать себя живым.              Машина останавливается в дальнем углу парковки за зданием. Держу пакет так, будто я Кощей, а это мой ларец с иглой в яйце. Рука Макса скользит по ручнику, и я облизываюсь. Буквально и не только. Сразу передаю ему напитки и разрываю пакет. Если так продолжится, рубашка Максика будет следующей.              Он явно кайфует от моей внезапной вспышки энергии. Кажется, даже кудряшки на его голове радостно покачиваются. А улыбка-то какая — любой стоматолог кончит.              Вручаю ему бургер, когда он ставит Колу в подстаканники. Открывает упаковку и уже хочет схватить бургер, но я недовольно цокаю, и Макс замирает. Смотрит на меня с непониманием.              Высыпаю картошку в крышку от бургера. Дилетант. Всему учить придётся.              Он наблюдает за моими действиями. Слышу даже через Аллегрову, как он сглатывает слюну.              Повторяю со своей картошкой то же самое. Креветки кладу возле лобовухи. Кидаю парню соус и выливаю свой на картошку.              — Приятного аппетита, — подаю сигнал к началу трапезы.              Макс кивает и откусывает бургер. Соус капает в коробку следом за куском салата. Я закидываю в рот сразу три куска картошки. Тёплая. Солёная. Вкусная. Охуенно.              — У тебя есть кто-то? — спрашивает Макс, прожевав. Картошка во рту ощущается приманкой, на которую я клюнул. Прикормил и пошёл в наступление. — Ну, в плане отношений, — робко добавляет он. Не смотрит на меня, разглядывая кунжут на булочке. — Ты не подумай…              Повторяет то же самое. Он слишком в меня верит, прося не думать. Если бы я думал, то ушёл бы домой со Светой ещё до шести.              — Не-а, — беззаботно отвечаю я. Макс поворачивается ко мне с милой улыбкой в момент, когда я облизываю палец. Вхожу в азарт. — Ты гей?              Лицо Макса меняется. Подобно хамелеону, краснеет, сливаясь с помидором, торчащим из бургера. Агутин добавляет перчинки моменту — из радио доносится «хоп-хей-ла-ла-лей».              — Я? — выдавливает он. Не знал, что можно заикнуться на слове из одной буквы. Подавляю смешок и киваю, вскинув брови. Может, ты и рыбак, но поймал акулу. Тупорылую, но акулу. — Ну… да.              Киваю и откусываю бургер. Макс, кажется, про свой забыл. Смотрит на меня, не моргая. Сука, не смеши, я же ем. Заплюю тебе салон, оно тебе надо?              — А ты? — взволнованно спрашивает он.              — Да, — спокойно отвечаю я, и Макс выдыхает. Лицо медленно расслабляется. Во мне просыпается любопытство. — И часто ты так цепляешь парней?              — Впервые, — со скромностью школьницы признаётся он и снова утыкается в еду. — Ты просто понравился…              Вот это у тебя фетиши, Макс. Со слов Светы, я могу понравиться только её матери. А она в дурке работала полжизни. Или ему нравятся люди, на фоне которых его жизнерадостность кажется ещё абсурднее. Прямо инь и срань.              — Ну, повезло тебе, получается, — заключаю я.              Максим кивает со смущённой улыбкой. Даю ему время отойти от шока. Расправляюсь со своей едой, скидываю упаковку в пакет у ног и тянусь за креветками. Как хорошо, что я не послушал Свету и не пообедал. Готовился к этим морским гадам в панировке.              Открываю соус, макаю первую креветку и отправляю в рот с нескрываемым блаженством. Надо было взять ещё мороженое — и я бы точно кончил. Макс тоже расправился со своей едой. Вижу, как поглядывает на меня.              Вытаскиваю ещё одну креветку, макаю в соус и подношу к его рту. Он так вжимается в кресло, будто я предлагаю что-то неприличное. Соус, который норовит капнуть с креветки, не даёт ему время на раздумья. Макс послушно стаскивает креветку ртом из моих рук.              Довольно киваю с улыбкой и облизываю пальцы. Замечаю, как его рука, которую он зачем-то держит на руле, напрягается. Нет, ну, если ты так хочешь, придётся ублажить меня сильнее. У меня своё представление о прелюдиях.              — Сбегаешь за мороженым? — расплываясь в улыбке, спрашиваю я. Макс смотрит как на больного. Дошло наконец, кого в машину посадил. — Клубничным, — не отступаю я. — Забыл сразу заказать.              Макс прокашливается и кивает. Скидывает мусор в пакет у моих ног, поднимает карточку с приборной панели и выходит. Отмечаю неплохую пятую точку. Ну не мужчина, а мечта — если утолит любой мой голод.              Чувствую себя ещё комфортнее, оставаясь в одиночестве в предвкушении мороженого. Стягиваю кроссовок, закидываю ногу на кресло и продолжаю закидывать креветки в рот, пританцовывая под Андрея Губина.              Вижу краем глаза подходящего к машине Макса. На лице — привычная улыбочка. Вижу, что он несёт в руках, и сердце замирает. Садится и протягивает мне мороженое с картошкой фри.              — Я просто любил раньше макать картошку в мороженое, — то ли оправдывается, то ли поясняет он, захлопнув дверь. — Вот и решил взять. Хотя ты, наверное, уже наелся, — потирает шею. Что за чудо в перьях. — Но не обязательно доедать.              Я готов наброситься на него, оставив мороженое таять следом. Мою решимость сбивает Басков — повествует о желании целовать чьи-то руки. Меня прорывает на ржач. Макс пугается и выхватывает у меня лоток с мороженым и картошкой. Всё же переживает за салон, понимаю. Сам тихо хихикает.              — Я тоже макаю картошку в мороженое, — говорю я, успокоившись. Вытягиваю у него из рук свою еду и кидаю косой взгляд. — А себе не взял?              — Я наелся, — отвечает он и вальяжно устраивается на сиденье. Поворачивается ко мне всем телом. — Ты красивее, когда улыбаешься.              Не люблю такие приторности, но позволяю в виде исключения. Из меня почти вырывается: сколько ноль ни умножай — ноль и останется. Решаю оставить комплимент без ответа. Макса это не волнует. Расслабился, почувствовав натяжение лески.              Следующие полтора часа позволяю Максиму вести диалог. Благодарен ему за то, что он почти не спрашивает про меня. Его рассказы сопровождает Валерий Меладзе с Валерией. Я почти бью его по руке, когда он тянется к кнопке убавить громкость. Не порть атмосферу, окаянный.              От прежнего стеснительного парня почти ничего не остаётся. Во время рассказа о заточении в школьном туалете его рука оказывается на моём колене. К концу эпопеи она уже поглаживает меня чуть выше.              Начинает темнеть, и я потягиваюсь на кресле. Руки упираются в замшевый потолок. Чувствую, как меня пожирают глазами. А Макс-то явно снова проголодался.              — Давай свой адрес, — говорит он и убирает руку с моей ноги. Чувствую потерю — уже успел привыкнуть. — Я тебя отвезу. И так задержал, почти ночь, — продолжает он. Такое стоит говорить с виной в голосе. Он же звучит как довольный котяра. — Далеко живёшь?              Даю свой адрес. Он подхватывает телефон и вбивает его в навигатор. Решаю сделать что-то полезное — чтобы не подтверждать слова бабулек, называющих меня тунеядцем. Сгребаю в пакет ведёрко из-под креветок и открываю дверь.              — Я сейчас, — успокаиваю Макса, который смотрит с волнением. — Выкину мусор.              Выхожу из машины, выпячивая пятую точку. Обычно не занимаюсь таким, но это картавое недоразумение меня слишком пригрело. Погода шикарная. Летние вечера прекрасны, а ветер со стороны Волги будто целует моё бледное лицо. Если не думать о завтрашнем дне, жизнь кажется чуть лучше, чем ужасно.              Возвращаюсь в машину с той же грацией. Уверен, что выглядит отвратительно, но Макс смотрит, не отрываясь. Лишь бы зрители были довольны.              — Поехали? — спрашиваю почти лениво, потому что мой товарищ подвис. Макс моргает и поворачивается к рулю. Смотрю в навигатор и цокаю. — Тут не проедешь, дорогу чинят. Пиздит тебе Яндекс, — облокачиваюсь левой рукой на его бедро, а второй прокладываю новый маршрут. Не то чтобы я нуждался в опоре — скорее решил лишить её Макса. — Вот так поедем лучше.              Макс кивает, сглотнув, и я возвращаюсь на место. Пристёгиваюсь и делаю музыку громче. Показываю, что хочу передохнуть от разговоров. Макс уже зарекомендовал себя умным парнем, так что молча трогается.              Откидываюсь на подголовник и закрываю глаза. Вслушиваюсь в песни, пытаясь не уснуть. Не то чтобы не доверяю Максу. Да и не боюсь оказаться в лесу — вспоминаю про кипу документов на столе в кабинете. Просто не хочу на повороте шибануться головой об окно.              На очередной песне ВиаГры чувствую знакомый поворот. Открываю глаза — родной дом. Поворачиваюсь к Максу и замечаю, что тот снова крутит руль одной рукой. У меня обнаруживается какой-то новый фетиш.              Парень заруливает во двор, улыбнувшись мне, и я наполняюсь решимостью, которую чуть не растерял от усталости. Останавливается за углом в тёмном месте и убавляет музыку в ноль. Включает свет в салоне, поворачивается ко мне. Заботливо отстёгивает мой ремень следом за своим.              — Приехали, — оповещает меня Макс. Даже в этом слове, растянутом из-за картавости, слышу надежду на продолжение. — Надеюсь, тебе понравился вечер.              Быстро выключаю свет и целую его, притягивая за подбородок. Макс явно в ахуе, потому замирает. Раздвигаю языком его губы, провожу им по идеальным зубам. Он будто переживает, что я их опорчу — моментально включается от этого движения.              Его рука оказывается в моих волосах. Меня быстро выталкивают из чужого рта и перенимают инициативу. Первое впечатление обманчиво. Никакой скромности не осталось.              Приподнимаюсь на кресле, опираясь на его бедро. Его рука моментально оказывается на моей заднице. Сжимает, и я награждаю его стоном в губы. Это скорее благодарность за вечер, чем подбадривание.              Сил трахаться всё ещё нет.              Трахаться в машине во дворе — тем более.              Нащупываю рукой ремень. Оттягиваю пряжку со второй попытки, пока Макс оттягивает мою нижнюю губу зубами. Гадёныш. Отстраняюсь — потому что ебал в рот расстёгивать пуговицу, пока меня пытаются сожрать. Парень выглядит почти расстроенным, пока не вспоминает, что моя рука почти на его стояке.       Так и держит меня за задницу — чувствую, как пальцы впиваются в джинсы. Дышит так, будто только что пробежал марафон. А я ещё даже не начал. Только когда расправляюсь с пуговицей, Макс отпускает мою задницу и откидывается на сиденье.              Блять, мог бы хотя бы сделать вид, что хочешь принять участие.              Мимолётное возмущение пролетает как вспышка. На самом деле я сам хочу быстрее отсосать и разойтись. Так сказать, поблагодарить и откланяться.              Макс всё же помогает — немного приподнимается над сиденьем. Приспускаю штаны ровно настолько, насколько необходимо, и он сразу опускается обратно.              Стягиваю трусы, освобождая член. Макс замирает. Даже дышать перестаёт. Боже, чел, расслабься, я не исчезну.              Член Макса в полной боевой готовности. Радует, что я не зря старался весь вечер. Во мне не так много энтузиазма, но я всё же не последняя мразь. Как говорил мой бывший: в минете главное, чтобы хотя бы один из участников был в нужной кондиции. Так что подтянусь в процессе.              Умение и труд всё перетрут.              Беру член в руку. Толстый, сантиметров пятнадцать. Что ж ты такой идеальный, Максимка? Я ведь так и в ресторан соглашусь поехать.              Устраиваюсь поудобнее и наклоняюсь. Провожу языком по головке, чувствую солёную смазку. Даже от этого Макс не сдерживает стон. Какой чувствительный. Одной рукой держится за дверь, вторую кладёт на мою голову с такой аккуратностью, что хочется рассмеяться.              Обвожу головку языком смелее. Снова тихий стон. Приятно знать, что я всё ещё умею сосать. Не зря практиковался в универе на старшекурсниках. Беру медленно в рот, пытаясь вспомнить, как сделать блядский вакуум. Давно не практиковался.              Дохожу губами до собственной руки у основания и поднимаюсь наверх. Продолжаю обводить ствол языком, завершая всё пируэтом на головке. Рука Макса закапывается в мои волосы и сжимает их.              Через некоторое время выпускаю член из губ — он вылетает с до жути пошлым звуком. Макс уже не стонет, а скорее всхлипывает.              Провожу кончиком языка по члену, выбивая стон. Убираю руку и заглатываю член полностью. Рвотный рефлекс на секунду напоминает мне моё место — я поубавляю пыл.              После передышки ускоряю темп. Макс отпускает мои волосы на затылке и заботливо убирает прядь с моего лица.  Даже стыдно, что я не могу сделать горловой. Он так старается быть галантным.              Чувствую, как напрягается. Слышу, как пытается что-то сказать.              — Женя, — выходит на выдохе. Повезло, что я не Рома. А то бы заглох в начале. — Блять.              Возвращаю руку на член, не сбавляя темп. Язык уже устал, щёки тоже. Рука снова на затылке — сжимает волосы. Боится, что я отстранюсь, и он заляпает салон или рубашку. Но во мне тоже есть что-то джентльменское.              Через несколько секунд он кончает с громким стоном. Судя по вкусу, питается получше меня.              До чего ты меня довёл, Максим. Никогда не сосал в машине за Макдак. Да и вообще.              Рука на волосах ослабевает, и я поднимаюсь, проведя языком по головке на прощание. Даже не знаю, хочу ли снова увидеть его в кабинете.              Помогаю парню — натягиваю трусы обратно. Нихуя себе, Calvin Klein. Написано без ошибок. Мажор. Облизываю губы, поправляю джинсы. Макс всё пытается отдышаться. Я бы ушёл, махнув на прощание, но решаю дождаться, пока он вернётся в сознание.              — Вау, — выдаёт он. На моём лице могла бы быть довольная улыбка, но щёки ноют, а сил осталось только на душ. Даже дрочить лень. — Женя, ты охуенный.              Решаю дать ему минуту и свинтить. Сделка состоялась — моя душа чиста. Но Макс оказывается ещё большим чудом. Тянется к моей ширинке. Останавливаю, всё же натягивая улыбку на лицо.              — Не надо, — говорю тихо. Перехватываю его руку. Этот гад целует её — и я впервые за вечер выпадаю в осадок по-настоящему. — Я лучше пойду домой.              Макс зависает на секунду. Потом кивает и отпускает. Кудряшка прилипла к потному лбу — выглядит почти мило. Уже тянусь к ручке, чтобы свалить, но он останавливает.              — Дай номер, — снова слишком робко просит он.              Ладно, хуй с тобой, малец. Причём недурный.              Протягиваю руку. Он быстро вкладывает в неё телефон, где уже открыта панель для ввода номера. Забиваю себя в контакты и возвращаю телефон владельцу.              — Спасибо за вечер, — говорю я.              Открываю дверь и выхожу. Не удивлюсь, если он хотел поцелуй на прощание. Но меру надо знать.              Какой-то он слишком идеальный. По пути к подъезду думаю — в чём подвох? Накормили, не лезли в душу. На лицо неплох, член прямо для меня создан. Ещё и отсосать хотел, хотя никто не просил.              Что же в тебе не так, Максимка?              Ответ приходит утром следующего дня.              Светочка перебирает папку, которую стыбзила с моего стола. Я смотрю в монитор на ту же таблицу, что и вчера. Опоздал и не выспался. Готов отключиться на клавиатуре.              — Такой красавчик, а коммунист проклятый, — протягивает она, размахивая ножкой. Перевожу на неё безразличный взгляд. Света показывает фотку из папки с Казанским собором. Кто-то явно любит Питер. — Я-то думала, водитель очередной, а это вчера сам кандидат приходил, — поясняет она. — Максим Конюшевский — сын того гандона, что нас третий год кошмарит.              Вот это я обоср-рался.