Темус — алый кардинал

Первое воспоминание Кейла Темза было о свете. Не о каком-то особенном свете. Просто утро в поместье, солнце через высокие окна библиотеки, пыль танцует в луче, и мама сидит на полу среди раскрытых книг. Волосы у неё распущены — алые, яркие, как угли перед тем как погаснуть — и она читает вслух, не замечая что Кейл уже не спит и смотрит на неё с порога. Потом она подняла голову. Улыбнулась. — Ты опять подкрадываешься, — сказала она без упрёка. — Иди сюда. Кейлу было три года. Он прошлёпал через библиотеку босыми ногами, забрался к ней на колени, и она обняла его одной рукой не отрываясь от книги. Он помнил запах — бумага, лаванда, что-то тёплое и неопределимое что он навсегда будет называть про себя «мама». Это было первое воспоминание. Были и другие. --- Поместье Хенитюз стояло на холме над небольшой рекой, и летом с верхних окон была видна вода — серебряная полоса среди зелени. Кейл знал каждый угол этого дома к тому времени как научился ходить. Знал какая ступенька на западной лестнице скрипит, знал где в саду лучше всего прятаться если не хочешь чтобы тебя нашли слуги, знал что если сидеть очень тихо за большим креслом в гостиной то взрослые забывают о тебе и говорят интересные вещи. Последнее он открыл самостоятельно в возрасте двух с половиной лет и считал своим главным достижением. Мама знала об этой привычке. Мама знала о многих вещах. Но она никогда не выдавала его слугам — только иногда поднимала бровь когда он за ужином ввёртывал что-нибудь про разговор который якобы не слышал, и он понимал что попался, и они оба делали вид что ничего не было. Джур Хенитюз — в девичестве Темз, хотя это имя Кейл узнал позже — была женщиной которую сложно было описать просто. Слуги говорили «добрая госпожа». Соседи говорили «красивая». Отец, в редкие свои приезды, смотрел на неё так будто на секунду забывал что умеет говорить. Кейл, которому было четыре года, думал что мама была просто лучшим человеком в мире. Это казалось ему исчерпывающим. Она была терпеливой — терпеливой по-настоящему, не той холодной вежливостью которую он видел у других взрослых, а настоящим спокойным интересом к тому что он говорил. Она никогда не прерывала его на полуслове. Никогда не говорила *ты ещё маленький, не поймёшь*. Объясняла всё что он спрашивал — про звёзды, про то почему река течёт в одну сторону, про то зачем люди строят замки если замки всё равно когда-нибудь разрушаются. На последний вопрос она сказала: потому что людям нужно место где они в безопасности. Пусть даже ненадолго. Пусть даже иллюзия. Кейлу было четыре года и он не совсем понял, но запомнил. --- Отец приезжал редко. Это не было чем-то трагическим — просто факт жизни, как то что зимой холодно и молоко по утрам тёплое. Граф Дерут Хенитюз управлял большим графством, и управлял им серьёзно, и времени на длинные визиты домой у него было немного. Кейл принимал это как данность. Когда отец всё же приезжал — поместье менялось. Не плохо, просто иначе. Слуги двигались быстрее. Ужины становились торжественнее. Мама убирала волосы и надевала платья с высоким воротом. Дерут Хенитюз был высоким, темноволосым, с тяжёлым взглядом серых глаз. Кейл был на него непохож совершенно — алые волосы, карие глаза с алым отливом, словно в глубине каждого зрачка горел крошечный уголёк, черты лица которые слуги называли «весь в мать». Это казалось правильным. Отец был с ним вежлив. Не холоден — именно вежлив, с той формальной внимательностью которую взрослые применяют к детям когда не очень понимают что с ними делать. Спрашивал как учёба. Кивал ответам. Иногда в хорошие дни брал его за руку во время прогулки по саду, и рука у него была большой и тёплой, и Кейл думал что это наверное и есть то как бывает с отцами. Лучшие воспоминания об отце были за ужином — когда он смотрел на маму и что-то в его лице становилось мягче. Говорил тише. Смеялся над её тихими шутками. Кейл сидел между ними и ел суп и чувствовал что всё правильно. Позже он понял что это было счастьем. Тогда он просто думал что это обычный ужин. --- Поместье жило своим ритмом. Утром — учёба с домашним учителем, господином Айнсом, сухим пожилым человеком который преподавал историю и математику с одинаковым скрипучим энтузиазмом. Кейл был прилежным учеником — не потому что его заставляли, а потому что ему было искренне интересно. История особенно. Он читал учебники вперёд, задавал вопросы которые ставили господина Айнса в тупик, а потом шёл к маме и задавал те же вопросы ей. Мама никогда не говорила «не знаю». Она говорила «давай подумаем вместе» — и они думали, иногда час, иногда больше, пока не находили ответ который устраивал их обоих. После учёбы — сад, или библиотека, или долгие прогулки по холму над рекой. Мама часто ходила с ним. Она умела молчать рядом так что молчание было приятным — не пустым, а полным, как будто просто слов не требовалось. Иногда она рассказывала ему истории прямо на ходу — про людей которые жили в этих местах давно, про реку и почему она называется именно так, про старый камень у дороги который по преданию помнит времена когда боги ещё ходили по земле. — Какие боги? — спрашивал Кейл. — Разные, — говорила мама. — Их было много. Боги войны, боги моря, боги урожая. — Пауза. — И бог времени. — А он куда делся? Мама смотрела на камень. — Его забыли, — говорила она просто. — Люди перестали о нём думать. А то о чём не думают — постепенно уходит в тень. Кейл смотрел на камень тоже. Думал про бога которого забыли. — Это грустно, — говорил он. — Наверное, — соглашалась мама. И добавляла тихо, как будто не ему, а себе: — Или нет. Зависит от того каково это — быть богом времени. Кейл не спрашивал что она имеет в виду. Что-то в тоне говорило ему что это не его вопрос. Пока не его. --- Первый раз он по-настоящему заметил свои волосы в пять лет. Не то чтобы не замечал раньше — просто принимал как данность, как цвет стен в библиотеке или форму ручки у парадной двери. Просто есть и есть. Но в пять лет сосед, господин Тальверт, приехал в гости с сыном — мальчиком примерно одного возраста с Кейлом, светловолосым и круглощёким. Мальчик звали Пит, и он смотрел на Кейла с нескрываемым любопытством весь ужин, а после, в саду, спросил прямо: — Почему у тебя волосы красные? — Алые, — поправил Кейл автоматически — мама всегда говорила *алые*, не *красные*. — Ну алые. Почему? — Такие родились, — сказал Кейл. — У твоей мамы тоже. — Пит смотрел с тем детским бесцеремонным интересом который взрослые давно утратили. — Это странно. Ни у кого таких нет. — Знаю, — сказал Кейл. — Тебя дразнят? Кейл подумал. — Нет. — Повезло, — сказал Пит философски. — Меня дразнили за уши. Они торчат. Видишь? Кейл посмотрел на уши. Они действительно немного торчали. — Вижу, — сказал он дипломатично. Они помолчали. Потом Пит сказал: — А мне нравится. Алые. Красиво. Кейл посмотрел на него. Потом — не зная почему — посмотрел на маму которая стояла неподалёку и разговаривала с господином Тальвертом. Алые волосы убраны в узел, один завиток выбился у виска. Вечернее солнце было за её спиной. — Да, — сказал Кейл. — Красиво. Тем вечером мама расчёсывала ему волосы перед сном — они уже были тогда ниже ушей, начинали отрастать по-настоящему — и Кейл спросил: — Мама, а почему у нас алые волосы? Мама провела расчёской. Посмотрела на него в зеркало. — Это память, — сказала она. — О тех кто был до нас. О нашем роде. — О Темзах? — спросил Кейл — он знал уже что её девичья фамилия была Темз, слышал краем уха. Мама чуть остановилась. — Да, — сказала она. — О Темзах. — Расскажи про них. Она смотрела на него в зеркале — долго, с тем выражением которое он тогда ещё не умел читать. Потом улыбнулась. — Расскажу, — сказала она. — Но не сегодня. Ты ещё маленький. — Мне пять лет, — сказал Кейл с достоинством. — Знаю. — Она заплела ему короткую косичку — аккуратно, привычными движениями. — Когда будет побольше — расскажу. А пока просто помни: это память. Поэтому не стриги. Договорились? — Договорились, — сказал Кейл серьёзно. Она потрепала косичку. — Умный мальчик. --- Так и шло. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Кейл рос, учился, гулял, читал, задавал вопросы и получал ответы — или не получал, и тогда искал сам. Он был не тем ребёнком который требует постоянного внимания — скорее наоборот, умел занять себя, умел молчать, умел наблюдать. Это последнее мама замечала и одобряла. — Ты смотришь, — говорила она. — Это хорошо. Большинство людей смотрят но не видят. Учись видеть. — Что видеть? — Всё, — говорила она просто. — Как человек держит чашку. Куда смотрит когда говорит. Что делают его руки когда он думает что на него не смотрят. Кейл начал смотреть иначе. Начал замечать детали. Начал понимать что люди говорят одно а думают другое — и что разрыв между этим можно читать если знаешь как. Господин Айнс, например, нервничал когда речь заходила о налоговой системе — пальцы у него постукивали по столу. Дерут, когда приезжал, всегда в первые сутки был чуть скованным — не дома ещё, не вернулся — а потом к третьему дню расслаблялся и становился собой. Повар Матис злился когда гости опаздывали к ужину но никогда этого не говорил — только чуть сильнее стучал ножом по разделочной доске. Это было интересно. Люди были интересными — как задачи у которых не было одного правильного ответа. Мама была самой интересной из всех. Она была спокойной — настоящим, глубоким спокойствием, не равнодушием. Она смеялась легко, без принуждения. Она никогда не говорила лишнего — каждое слово было на месте. Иногда она смотрела куда-то в сторону с рассеянным видом и Кейл замечал что взгляд у неё в эти моменты был странным — как будто она видела что-то чего он не видел. Он не спрашивал. Просто замечал. Жизнь в поместье была тихой, ровной, хорошей. Кейл, которому скоро должно было исполниться восемь, не знал ещё слова «счастье» в полном его смысле. Он просто жил и думал что так оно и есть — солнце через библиотечные окна, мамин голос, запах лаванды, коса которую она иногда заплетала ему сама перед сном. Просто жизнь. Просто очень хорошая жизнь.