Божественная комедия

***

   — Ты уверен? — осторожно, почти шёпотом спросил небесный изгой. Его нетленная плоть покоилась на шёлковых простынях. Белокурые локоны, рассыпавшись по подушке, лезли на лоб. Они, обрамляя фарфоровые щёки, прикрывали собою широкие брови.     Всё, от лица до тела и белых крыльев за спиной, напоминало о его когда-то потерянной святости.     Он – яркость и мечтательность, перемешанные с тоской. Он – свет, низвергнутый в бездну. Утро, не ставшее днём.   Павший серафим, старший из сынов, поджимал свои бледные губы и глазами цвета волчьего лыка искал сомнения в глазах того, кто лежал напротив. Но в их кровавых глубинах он не нашёл ни страха, ни притворства. Только чистую гладь неподдельной любви. Такой настоящей, скрытой, не знающей, как себя проявить.     Но предвестник рассвета видел её отголоски во взглядах и жестах. Слышал, как она бежит по венам, когда прижимался щекой к груди. Чувствовал её трепет кончиками обугленных пальцев и всем своим израненным сердцем. Словно та была воплощением души, давно свободной, теперь не знающей оков.     Однако свойственная этим глазам твёрдость не смогла полностью утаить волнение. Эта демонстративная уверенность не лгала о своей искренности, да только ничуть не убеждала Дьявола.    Они лежали друг напротив друга, укрытые пуховой тканью, среди перьевых подушек. Две истерзанные фигуры, скрытые от взора полупрозрачными балахонами, что собою образовывали плотный купол. Над их головами висели бумажные звёзды и самодельные ловцы снов из бусин и перьев диковинных птиц.     В тишине их общей спальни колыхались бархатные шторы. Шелестели повешенные на нити цирковые флажки и деревянные символы вуду.    — Люцифер. Ты спрашиваешь меня об этом уже в третий раз. Тебе самому не надоело? — Хриплый голос, звучащий как из антиквариатного радио, саднил от раздражения. Аристократические брови его носителя, тонкие и изящные, сводились к переносице. Однако образовавшаяся между ними складка тут же разгладилась, стоило монарху взять кисть покойника и невесомо прикоснуться прохладными губами к её тыльной стороне.     Этот жест, выражающий почтение и признание, смягчил черты угловатого лица. Извечная улыбка потеряла свой нервный оскал, а широкие плечи расслабились.    Аластор не мог сказать наверняка, когда прикосновения перестали им отвергаться, став частью его обыденности.     Гордость и принципы, казавшиеся ему незыблемыми, таяли под натиском этого нелепого существа. Он старался держать дистанцию, сохранять видимую безразличность. Однако каждый раз, когда обожжённые руки касались его, внутри что-то откликалось. Знакомое раздражение, смешанное с чем-то еще. Что вызывало странную и непонятную щекотку, от которой не хотелось отпрянуть.    — Я знаю. — Первородный грех успокаивающе погладил большим пальцем пойманную ладонь. Та, не пытаясь высвободиться, обмякла в прохладных касаниях.     Руки владыки Ада, в противовес стереотипам, всегда были холодными.     Источая нечеловеческую красоту, Магне с восхищением смотрел на грешное лицо перед собой. Как часто он любовался им во сне, пока тот не видит. Как долго продолжит в ночи бессонницы, пока сам не уснёт.     Порою Самаэлю, казалось, что он не достоин всего того, что имел.    Заставая любимых утром на кухне. Он, притаившись у дверного косяка, молча созерцал развернувшуюся картину.     Радио-демон, забрав свои отросшие волосы в хвост, стоял у плиты. Подвязав тонкую талию розовым фартуком с рюшами, он тихо напевал джазовый мотив себе под нос. В это время его кровинушка, лохматая и в пижаме, уплетала за обе щёки чужую стряпню. Её коротко остриженные волосы торчали в разные стороны, а босые копыта мелькали под обеденным столом. Она набивала рот завтраком, перескакивая с темы на тему, рассказывая о своих планах на день.    Аластор шутил, Чарли смеялась, и всё вокруг наполнялось теплом. И запахом свеже сваренного кофе с корицей.    Смотря на эту семейную идиллию, Божий яд взывал к Отцу: «Если это сон, то прошу, Отец, позволь забыться в нём. Оставь мне это счастье, хоть и не заслуживаю его».    Тогда из пучины мыслей его вывело насмешливое: «Доброе утро. Долго ещё собираешь там стоять?» После которого последовало будничное: «Я приготовил тебе кофе. Будь добр, достань себе молоко». Не поворачивая головы в его сторону, хрипло ото сна сказал радиоведущий. Продолжая наливать горячий напиток из турки в дурацкие парные кружки.    Это вошло в традицию. Теперь каждый их день начинался с горького кофе, а заканчивался сладким чаем. При этом Люцифер всегда заливал кофе сливками, а Аластор никогда не добавлял в чай сахар.    Улыбка, тёплая и невольная, сама поползла на алебастровое лицо. Змеей знал, по навострившимся ушам понятно, что каннибал давно его заметил. Он просто позволил ему насладиться этим моментом. От чего появилось непреодолимое желание обнять этого сварливого оленя со спины.     Однако его порыв нежности был сбит радостным и удивленным: «Пап! Как давно ты там стоишь? Присоединяйся! Ал испёк нам блинчики!»     Скинув нахлынувшие воспоминания, павший ангел взглянул на кисть в своих руках. Тощая, всегда согретая, она была в разы больше его.    — Знаю, что уже спрашивал, и не раз. Просто… Просто, это оказалось довольно, неожиданным предложением. И я… не был к этому готов. Ты не подумай неправильно. Я хочу этого. Правда хочу. Но… — Люцифер тяжко выдохнул, пытаясь собрать мысли воедино.  — А что если… Что если что-то пойдёт не так? Тебе может не понравится или… Ещё что похуже. Ты понимаешь что тебе придётся отдать контроль?     Самаэль не отводил взгляд от гранатовых глаз. Крепко сжимая сухую ладонь, покрытую царапинами и мозолями. Его обожжённые падением пальцы мельком подрагивали.    Денница не страшился сделать что-то не так. Он больше не боялся совершать ошибки. Его пугало увидеть страх в ставших родными глазах, и стать тому причиной.     — Ты знаешь, что драматизируешь? — Скептически поинтересовался вудуист, вопросительно выгнув густую бровь. Его землистое лицо, потерявшее после смерти краски, выглядело непринуждённо. Понимание того, что он не одинок в своих переживаниях, приносило успокоение. Однако чрезмерная тревожность Самаэля скорее раздражала, нежели вызывала умиление.    — Вообще ничуть! — Всё никак не унималась утренняя звезда. — Это важно! Пойми, Ал, я не хочу, чтобы ты себя вынуждал, а тем более заставлял это делать для меня… — Голос его звучал сипло. Разум терзало подозрение, что эта жертва – лишь вынужденный шаг, продиктованный Аластору чувством долга.     В то же время его мучила совесть от осознания собственного неверия в чужую искренность и мысль о том, что это именно жертва, а не его осознанный выбор.     Жертва… Слишком многим этот человек пожертвовал ради него.    Он на мгновение прикрыл карминовые глаза, вдохнув прохладный воздух, что исходил из-под театральных занавесов, тянувшихся от пола до потолка, разделяя спальню на две части.     За этими портьерами скрывалась другая половина комнаты, уходящая в туманную согру. Эта часть пространства представляла из себя ночное болото, из недр которого веяло сыростью, гнилью и цветущей водой.    Аномальный лес, выросший в спальне, состоял из разрозненных кусков мебели. Среди них выбивался шкаф на изогнутых ножках, неестественно вписывающийся в окружающую трясину. Туалетный столик, за стеной которого тут же начиналось хлюпающее, уходящее из-под ног болото. Массивное кресло и старый граммофон с пластинками джазовой эпохи. Они стояли на куске дощатого пола, из щелей которого прорастали камыши. В глубине этого сумрака скрывалась ещё одна двуспальная кровать и коллекция уток, чем-то отдалённо напоминающих обитателей «Счастливого отеля».     Даже туда умудрились добраться эти резиновые чудовища.    Улыбчивый утёнок с забавными оленьими ушками и моноклем, что держит в крыле трость-микрофон, разместился на полке из магнолии.    Часть же, принадлежавшая Люциферу, напоминала цирковой шатёр, до отказа забитый жёлтыми утками. Хотя, по правде говоря, за последние десятилетия их количество значительно сократилось.    |Прим.ав: Может, потому что кто-то беспощадно уничтожил пару сотен?         Аластор с помощью маленькой гильотины Ниффти отрубает резиновой уточке голову: «Я приговариваю тебя к смертной казни, мерзкое, пищащее ты отродье!» Люцифер, привязанный к стулу: «Нееееет!»|    Купол, сотканный из шёлка и украшенный золотыми нитями, был усыпан воздушными шарами. Тонкие колонны поддерживали высокие потолки, а стены были расписаны фресками с изображением запретного плода. Небольшой столик с фарфоровым сервизом в виде слонов стоял недалеко от белоснежного комода с позолоченными ручками, выполненные в форме лошадей. Многочисленные полки огромного шкафа, возвышающегося над их изголовьем, были заполнены классической литературой. Меж их переплётов разместились резиновые уточки – разноцветные, с яркими глазками и забавными мордочками. Расписанные вручную изделия контрастом смотрелись рядом со старинными моделями радиоприёмников.     Самаэль не помнил, как они там оказались. Но, к его удивлению, эта рухлядь вписалась, и теперь ему казалось, словно та всегда там стояла.     Радио цвета кости, украшенное позолотой и искусной резьбой, изображающей узоры яблок и змей, стояло на прикроватной тумбе.    Из-под панорамных окон пробивался тусклый свет адской луны. Блеснувшая в этом полумраке сталь завладела вниманием владыки, стоило ему поднять веки.     Железный протез, отныне заменяющий Аластору руку, мирно покоился на подушке. От вида отсутствующей конечности правитель Ада съёжился, казалась бы став ещё меньше.    — Mon amour, послушай... — Надсадно начал он, и от его обращения оленье ухо забавно дёрнулось. Стоило виновнику грехопадения перейти на французский, как узкие зрачки собеседника непроизвольно расширились.     — Ты ведь… Ты ведь знаешь, нам хорошо и без этого. Мы можем просто поспать в обнимку. Нам… Тебе не обязательно идти на такое, чтобы что-то доказать… — Сомнение, терзало павшего, как грозовое облако, закрывающее небо. Лу боялся, что одно неверное слово, и он предаст чужое доверие. Заставит демона считать, будто мнимость вызвана жалостью.     Дьявол стих, он, понурившись носом, начал методично массировать чужие фаланги.     Эта рука принадлежала тому, кто, сумев вырваться из грязи в князи, старался скрыть своё низкое происхождение. Мужчина прятал кисти в перчатки, что после выстрела из двуствольной винтовки срослись с его кожей, став частью демонического облика.    Он – охотник на людей, сам ставший добычей. Он – маска, что срослась с лицом. Сигнал, оставшийся не услышанным.    Грешник прищурился и взгляд его пал туда, куда недавно смотрел владыка преисподней. Механический протез, что крепился к его плечу и груди, по-прежнему казался чужим. Как же он ненавидел это напоминание о своей слабости.     Его зрачки вновь сузились. Нос скривило от отвращения, а верхняя губа сама поползла наверх, обнажив пожелтевшие зубы.    Высвободив руку из чужой хватки, демон тут же вытянул указательный палец между их лицами. Тем самым предотвратив попытку Люцифера вернуть вырванную у него конечность. — Во-первых – заебал. — Шипя помехами, он вытащил второй коготь. — Во-вторых – перестань делать эти нелепые выводы. У тебя плохо получается. — съязвил он — С чего ты вообще решил, что я пытаюсь тебе что-то доказать?     Светоносец едва открыл рот, когда бывший унгант потянулся к его лицу. Схватив короля ада за обе щёки ладонью и протезом, он сжал неестественные розовые румяна. Однако, несмотря на его резкость и грубость, прикосновения казались аккуратными.     — Если я решился на это, значит… Сам того хочу. — Он сказал это предельно серьёзно, почти шипя от злости. Его губы, искажённые неестественной улыбкой, сомкнулись в тонкую нить. На серой шее выступила лёгкая краснота. Он тщетно пытался скрыть внутреннее напряжение. Однако уши, прижатые к затылку, с потрохами выдавали эмоции хозяина.    Грешник лгал. Слова его были пропитаны горькой смесью истины и самообмана. Аластор не испытывал того, что принято называть влечением – ни в привычном, ни в каком-либо другом смысле. Его разум был равнодушен к близости и полон сомнений к собственному решению.     Но что-то глубоко внутри, как он полагал, давно угасшее, вновь затрепетало. Это было желание – не просто желание обладать, а нечто большее. Нечто, что заставляло его чувствовать себя уязвимым, слабым, человечным. Он не мог точно определить, что это было. Возможно, банальная любовь, а возможно, что-то иное – совокупность привязанности и отчаянной потребности быть кому-то нужным.     Расплывшись в глуповатой улыбке, утренняя звезда пробормотал что-то нечленораздельное. Его лицо по-прежнему было зажато между ладоней, из-за чего губы по-утиному смялись. Это выглядело через чур комично, однако на деле не мешало Морнингстару говорить внятно. Он просто дурачился, желая разбавить атмосферу баловством.    От такой нелепицы сильнейший из Оверлордов, закатив глаза и подавшись моменту, самоиронично хмыкнул. — Какой же идиот…       — Вообще-то, я твой идиот. И я претендую на это право в долгосрочной перспективе, mon lever de sang. — Чётко и насмешливо произнёс Магне. Его лик озарился лукавой, почти озорной ухмылкой. Он, поигравшись широкими бровями, разразился чирикающим смехом. Словно певчий воробей, радостно трепещущий крылышками и весело щёлкающий клювом.     Радиоведущий, не ожидавший такой реакции, уставился на хихикавшее лицо. Навострив свои уши, старый диктофон прикрыл глаза, вслушиваясь в смех. Раздражающий, но до ужаса привычный гогот. Он был таким родным и безмятежным, что демон невольно расслабился. Погрузившись в мысли, он ослабил хватку. Его пальцы, прежде сжимавшие чужую голову, безвольно скользнули к восковым плечам. В комнате наступила тишина, прерываемая тяжелым дыханием и журчанием согры.    Денница стих, взгляд его утонул в спокойных чертах. Потянувшись к ним, мраморная кисть огладила смуглую щёку. Он прошелся пальцами по следу шрамов – ожог на угловатой челюсти.    Только оставленные увечья не позволяли им забыть тот день. День второго падения – восхождения утренней звезды.     Оглушающий рокот и крики тех, кого уже не слышно. Этот гул, переходящий в звон, его не замечаешь, пока не останешься с ним один на один в тишине. В темноте, средь дыма и сажи, звёзды – миллиарды стрел – метят в увядающий силуэт, ползущий по выжженной земле. Однако копья, несущие смерть, не успевают пронзить тело. Окровавленные крылья, обожжённые падением, прикрыли его от звездопада.     Это не видение – дурное знамение. Воспоминания тех секунд, терзающие его бессонными ночами. Как шёпот не забытых страхов, не дающих бессмертному покоя.    Аластор резко выдохнул через нос, будто тоже увидел мгновения минувших дней. Он прильнул к сожженной руке, плотнее сжав губы вместе. Его кровавые волосы волнами ложились друг на друга, прилегая к тонкой шее. Худое тело дышало, вздымая и опуская грудную клетку.     Открыв свои багряные глаза, сильнейший из грешных уверенно взглянул в лицо искусителю. — Люцифер. — Голос его содрогнулся статикой, и он с робостью и основательностью продолжил. — Если мне не понравится? Мы ведь остановимся?     Пенсне, сидевшие на его вздёрнутом носу, отбросили блики. Дугообразные брови свелись к переносице, а когтистые пальцы несильно сжали чужие плечи, сминая пижамную ткань.     В комнате раздался шум радиопомех, сопровождающийся характерным треском и низкочастотным гулом. Радио-демон пристально, изучал чужую реакцию, ища опровержение своих опасений.    Он злился на себя за то, что позволил себе почувствовать нечто столь чуждое и иррациональное. Злился на того, кто лежал напротив, за то, что стал причиной этого странного ощущения. Однако эта злость была лишь поверхностным проявлением – рефлексом, отточенным годами жестокого самоконтроля.     Он сам принял это решение.    Самаэль нахмурился, внимательно изучая острые черты лица. Его проницательный взгляд скользнул по скулам и линиям челюсти. В этих изгибах крылась внутренняя борьба: волнение, прикрываемое злостью, решимость, борющаяся с сомнением, и всё это поверх трепетного доверия.     — Разумеется, даже не сомневайся. Если что-то пойдёт не так, только скажи, и мы тут же прекратим. — серьёзно проговорил любимец Бога, успокаивающе поглаживая смуглую кожу. Он неотрывно смотрел в брусничные глаза напротив. Те с каждой секундой смягчались, а на сером лице появлялась небольшая, искренняя улыбка. Которой он улыбался только двум существам в этом прогнившем месте.    Магне, не убирая ладони с чужой щеки, придвинулся ближе. Его обгоревший палец скользнул выше и огладил надбровную дугу. Он говорил чётко, стараясь убедить и успокоить. — Только, давай для начала всё обговорим? — ласково сказал утренняя звезда, задорно улыбнувшись. — Как ни как мы уже не молоды, мало ли что может пойти не так. Вдруг ты себе бедро вывихнешь.    Шутки шутками, а такое уже было. Неудачный опыт с катком. Видели когда-нибудь оленя на льду?     Представьте себе сцену, разыгранную в духе немого кино. В центре которого — Аластор, воплощение самой «грации» и «изящества». Он неуклюже двигался, его копыта скользили, а ноги разъезжались в разные стороны. В попытках удержать равновесие он потешно махал руками, хватаясь за всё подряд.    На льду разыгрывалась пантомима: он то падал на колени, то пытался встать, комично растопырив конечности. В его глазах была смесь паники и злости, а из горла вырывались звуки, похожие на фырканье животного и треск старого радио. Однако на любые попытки помочь демон злобно шипел и огрызался: «Я сам».     Итог — вывихнутое бедро.    — Нашёл что вспомнить. — Буркнул креол, шипя статикой и отведя взгляд. Он прижал уши к голове, слыша в ответ тихий хохот, доносившийся из-под зажатых губ. Грудная клетка Люцифера вздымалась, так и не высвободив смех наружу. Однако этот глухой звук быстро закончился, и лицо правителя вновь приобрело заботливую строгость.    — А если серьёзно. То прошу, Ал. Если ты почувствуешь себя некомфортно или тебе будет неприятно, не скрывай этого. Просто скажи, и мы что-нибудь придумаем. Хорошо? — Он, поглаживая, провел кончиками когтей по опущенному уху, что было порвано с одного края. Оно едва вздрогнуло, прежде чем медленно подняться и вновь встать торчком.    — Хорошо. — На выдохе согласился Ал. Его руки, грубоватые и истерзанные в боях, нежно коснулись шеи Люцифера, вызывая трепет. Шрамы, пересекающие бледное горло, напоминали четырёхконечные звёзды. Демон провёл по ним с лёгким сочувствием и восхищением. Красивые увечья…     Князь Тьмы чувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Дыхание участилось, а в груди зародилось предвкушение. Они оба ощутили нечто, находящееся за пределами слов.     Их взгляды вновь встретились, и Люцифер увидел в чужих отражение своей души. Его змеиные глаза – протоанемонин лютика, оставляющий на коже ожоги и волдыри, неотрывно смотрели в кровавый омут. Тёмно-бордовый, усталый, с каким-то безумным огоньком на дне. Его прибило к этой мёртвой груде тел, он почему-то думал что, это берег.     Не в силах сопротивляться искушению, что сам и породил, он подался навстречу. Однако, приблизившись, Люцифер на миг замер, молчаливо спрашивая разрешения. Морнингстар осторожно коснулся грешных уст, и его раскаленное дыхание обожгло смуглую кожу.    Это был не тот поцелуй, о которых пишут в любовных романах, – не страстный и не требовательный. Он был зрелым, почти бессовестным, полным нежности и затаенной боли. Он был как обещание, как ответ на все невысказанные вопросы, как молоко со жгучем перцем.    Радиоведущий тихо вздохнул, веки его сомкнулись от упоения, а напряжение почти полностью спало. Ал ответил ему, не спеша, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность. Весь свой трепет и едкость, всю ту не высказанную, всепоглощающую любовь.     Он приоткрыл рот, и Люцифер тут же проник внутрь, углубляя поцелуй. Его раздвоенный змеиный язык, тёплый и проворный, скользнул меж острых зубов, сплетаясь с чужим шершавым, как у животного. Повелитель Кольца Гордыни дразнясь прошёлся по чёрным дёснам, исследуя каждый уголок. Мефистофель недовольно замычал, когда почувствовал металлический привкус на языке. Даже в поцелуе каннибал продолжал улыбаться, иногда покусывая нижнюю губу Серафима.    Оторвались они медленно, нехотя, восстанавливая сбившееся дыхание. Прийдя в себя, Олень забавно поморщил морду, высунув язык словно от омерзения. Змей-искуситель, пародируя его мимику, также показал кончик языка.     Эта милая забава сохранилась со дня их первого поцелуя.    — Подожди. — Вдруг встрепенулся Магне, словно вспомнив о чём-то важном. В его бесстыжих глазах, полных предвкушения, мелькнула искра шалости. Отодвинувшись от Ала, павший ангел торопливо и топорно начал выпутываться из-под одеяла. — Мне нужно сделать кое-что очень важное!     — Что? Поставить свечку? — насмешливо поинтересовался темнокожий мужчина, приподняв бровь. Однако колкость его была проигнорирована. Откинув покрывало в сторону, Лу торжественно щёлкнул пальцами, и всё вокруг заполнил красный дым, переливающимся золотыми искрами.    |Прим.ав: Поставить свечку — это церковный обряд, символизирующий добровольную жертву Богу и молитвенную просьбу. Чаще её ставят за здравие или за упокой.|    — Какого? — Оверлорд в замешательстве приподнялся на локте. Он, озираясь по сторонам, пытался разглядеть хоть что-то сквозь пелену магического марева.     Внезапно уши улавливают знакомую мелодию, мгновенно перенесшую его в прошлое. Фортепиано, контрабас и саксофон. Это «Body and Soul» — композиция о любви, которую он слушал когда ещё был жив.    My heart is sad and lonely,    For you, I sigh, for you, dear only,    Why haven't you seen it, I'm all for you?    Body and soul…~    Ему вспомнился родной Французский квартал и спрятанный в его закоулках бар. Скрип половиц, звяканье льда, смех и импровизационные взрывы трубы. Помещение утопало в полумраке, тусклом свете керосиновых ламп. Из-за отсутствия вентиляции воздух был тяжелым — дым от сигар и папирос смешивался с ароматом виски. Жизнь тут подчинялась ритму «горячего джаза». Танцевали «Lindy Hop», «Charleston» и «Shimmy», что считались непристойными в приличном обществе.    Мужчины играли в кости и карты, а пары уединялись в полумраке под хриплые звуки блюза. Это было место побега от реальности. Новый Орлеан той эпохи называли «столицей ликеров»: сухой закон здесь практически игнорировали. Люди, пережившие войну и пандемию испанки, жили сегодняшним днем, куря абсент и выпивая под музыку, которую старшее поколение называло «дьявольской».    От нахлынувшей ностальгии его вывел сладкий запах. Он непонимающе насторожился чувствуя аромат свежих роз, смешанный с чем-то приторным. То ли жасмином, то ли мускусом.     Мгла медленно рассеялась, и перед ним предстала сюрреалистическая сцена, как из самых жутких кошмаров.    Вся кровать была усыпана красными и белыми лепестками. Вокруг них валялись вырезанные из бумаги анатомические сердца. За пределами полупрозрачных балдахинов теперь горели свечи. Их пламя создавало уютную атмосферу, наполняя спальню тёплым светом.     Но ужасней всего было то, что по всей комнате валялись утки. Не просто резиновые игрушки, а тематические утята в костюмах, галстуках-бабочках и шляпах. Их было много — десятки, если не сотни. Армия миниатюрных джентльменов. Некоторые были перевязаны розовыми лентами, завязанные в бантики. Другие держали в клювах миниатюрные розы, а в крыльях — валентинки.     Управляющий Отеля молчаливо перевёл взор на виновника происходящего абсурда. Этот утиный фетишист лежал на боку, согнув одну ногу и придерживая голову. Его обнажённый торс контрастом смотрелся вместе с идиотскими пижамными штанами. Он по-дебильному улыбался, держа в зубах алую розу.     I spend my days in longing,    Wondering why it's me that you're wronging,    I tell, you I mean it, I'm all for you,    Body and soul...~    От такого грешник застыл, попросту не зная, как реагировать. Он бросает взгляд то на полураздетого придурка то на братьев его меньших, старался переварить всё то, что он сейчас видел перед собой. Это настолько ужасно, что он не в силах был отвести глаза, чувствуя, как теплеют щёки.     — Ты, серьёзен вообще? — спросил он, отойдя от культурного шока. Люцифер, игнорируя скептицизм и отсутствие восторга в пунцовых глазах, сиял от самодовольства. Его улыбка была столь широкой, что, казалось, будто его лицо вот-вот треснет. Он едва приподнял брови, словно прося продолжить, ожидая оваций.    Ал, наблюдая за этим, почувствовал, как его нижнее веко дёрнулось. Тяжело выдохнув, он потёр переносицу, стараясь сдержать непрошеный смех. Ему почему-то было неловко, хотелось рассмеяться и расплыться в благодарности.    —Ты ведь знаешь, что это было не обязательно? — на громком выдохе поинтересовался лучший радиоведущий Нового Орлеана. Он не мог не признать, что усилия «Гадкого утёнка» были... своеобразными. Магне, вероятно, потратил часы или даже дни на создание этой нелепости, что несомненно льстило.    — Да, но разве так не романтичней? — спросил прародитель греха, взяв цветок что держал в зубах и протягивая демону. Тот посмотрел сначала на подношение, потом вновь на «Метр с шляпкой» и не подавая виду ответил:    — Нет.     Улыбка Люцифера тут же погасла, как и огоньки в глазах. Лицо его сделалось уродливым, исказившись напускной переигранной грустью. Он выглядел настолько жалко, что аж хотелось ударить, лишь бы он перестал корчить гримасу.    I can't believe it, it's hard to conceive it,    That you'd turn away, romance.    Are you pretending? It looks like the ending,    Unless, I could have one more chance to prove, dear~    Тяжело вздохнув и закатив глаза, Аластор перевёл взгляд на розу. Пышный бутон и острые шипы — баланс нежности и жестокости, иронично символизирующий любовь. Аккуратно забрав и покрутив стебель в длинных пальцах, Оверлорд с изяществом поднёс цветок ближе к лицу. Он вдохнул тонкий, слегка терпкий запах, и роза тут же завяла в его руках, став сухой и невзрачной.    — Ладно, признаю, это довольно… мило, — сказал он неохотно, пренебрежительно, словно делал одолжение. Однако при этом искренне улыбаясь и задорно щуря веки, смотря на завядший цветок. На его острых скулах и впалых щеках прослеживалась едва заметная краснота.    — Рад, что тебе понравилось, — ласково и самодовольно сказал губитель людского рода, вновь устраиваясь рядом. Глаза монарха блестели от озорства, а на лице играла довольная улыбка, словно и не был растворен. Он был горд собой и своей выходкой. Его целью было раззадорить и отвлечь, и у него это получилось. Аластор и думать забыл о волнении, с интересом разглядывая жёлтых утят, признающихся ему в любви.     Глупые, по-своему очаровательные создания.     — Я не сказал, что мне понравилось, — издевательски проговорил «Маскарадный мистер говорящий жутким голосом». За его спиной промелькнула живая тень – немая копия хозяина, его верная слуга. Она, злорадно хихикая, прошмыгнула под кровать, незаметно украв одну из уток.     — Гавнюк, — с досадой бросил Искуситель, уловив в своих же словах оттенок иронии. Голос его был наполнен раздражения, однако укоризненный взгляд выражал смирению нежность.    — Твой, — игриво парировал «Клубничный сутенёр», победно улыбаясь. Взгляд его был полон лукавства и вызова, а на лице читалось торжество.    My life a wreck, you're making    You know, I'm yours for just the taking,    I'd gladly surrender myself to you,    Body and soul...~    — Мой, — произнёс светоносный наигранно ревниво, отбирая сухую розу и вплетая её за ухо его гавнюка, — и ничей другой.

***