Вытравить из головы

Это была комната, залитая желтым светом настольной лампы, которая пахла дешевым кофе и старой бумагой. Осаму Дазай, развалившись на своей кровати, делал вид, что читает «Преступление и наказание», хотя на самом деле уже добрые десять минут смотрел в одну точку. Его сосед, Чуя Накахара, сидел за столом, яростно печатая курсовую, и каждый удар по клавиатуре был похож на выстрел. – Если ты ещё раз вздохнешь так громко, я задушу тебя этой подушкой, – не оборачиваясь, бросил Чуя. Дазай улыбнулся своей привычной ленивой улыбкой, которую Чуя ненавидел (или любил?) больше всего на свете. – Чуя-кун, ты так жесток. А я тут страдаю от творческого кризиса. Может, сходим в ту круглосуточную лапшичную? Я угощаю. – Нет, – Чуя наконец обернулся, и его голубые глаза сверкнули яростью в полумраке, – Ты в прошлый раз «угощал» меня, а потом полдня ныл, что я должен тебе жизнь. «Идиот, – подумал Дазай, рассматривая, как падает рыжая прядь на лоб Чуи, – Ты даже не представляешь, сколько раз ты мне её спасал, просто существуя». «Кретин, — думал Чуя, замечая, что бинты на руке Дазая прибавились и чуть сбились, – Опять не перевязал нормально. Вечно за ним приглядывай». Они жили так уже полгода. Полгода непрерывного раздражения, вечных споров о том, чья очередь выносить мусор, и о том, что Дазай таскает из холодильника йогурты Чуи. Но было и другое: как Дазай молча оставлял на столе Чуи таблетки от головы, когда тот засиживался допоздна. Как Чуя, ворча, всё же чинил сломанный зонт Осаму, потому что знал: тот попадёт под ливень и потом будет кашлять. Однажды ночью Чуя проснулся от того, что Дазай бормотал во сне. Он хотел уже пнуть его ногой и сказать, чтобы заткнулся, но замер. Дазай сжимал край одеяла и тихо, почти неслышно, повторял: «Не уходи... Чуя... не уходи». Сердце Накахары пропустило удар. Он натянул одеяло на голову и прошептал в подушку: — Это кошмар. Снишься ночами. Вот бы тебя вытравить из головы с врачами... Но утром, когда Дазай, как ни в чем не бывало, попросил Чую сделать ему кофе, тот сделал его. С мятным сиропом. Потому что запомнил. Дазай взял кружку, и их пальцы случайно соприкоснулись. Они оба отдёрнули руки, словно обожглись. – Спасибо, – буркнул Дазай, отворачиваясь, чтобы Чуя не увидел, как предательски краснеют его уши. – Пожалуйста, – ответил Чуя, делая глоток из своей кружки, и внутри разлилось тепло, которое он никогда бы не признал. Их дни текли в этом ритме. Ссоры, прикосновения, случайные взгляды. Однажды они застряли в лифте. Час в тесной коробке. Чуя ругался, стучал в двери, а Дазай сидел в углу и, глядя на него, думал: «Господи, как же я люблю, когда ты злишься. Ты тогда настоящий. Живой. Мой». – Чего уставился? – прорычал Чуя. – Просто любуюсь, – ответил Дазай, и его голос дрогнул, – Чуя, а ты боишься смерти? Чуя на мгновение замер, а потом сел рядом, плечом к плечу. – Сейчас - да, – сказал он тихо, – Потому что, если я умру, ты без меня пропадешь. Кто тебя кормить будет? Воды подать? Дазай рассмеялся, но смех был нервным. Он хотел схватить Чую за руку и сказать всё. Но вместо этого спросил: – Чуя, а ты бы хотел, чтобы мы всегда были вместе? Тишина. Чуя смотрел на свои руки. – Ты идиот, – выдохнул он, – Конечно, хотел. Но не говори так, а то я поверю. Лифт дернулся, свет заморгал, и двери открылись. Они вышли. Они не сказали друг другу ни слова. Но той ночью Чуя, думая, что Дазай спит, подошёл к его кровати и поправил одеяло. А Осаму, притворяясь спящим, чувствовал тепло его руки и думал о том, как же сложно быть упрямым дураком. Как сложно сказать: «Я твой». Как сложно признать, что этот кошмар, этот рыжий демон в их общей комнате, стал его домом. И когда утром они снова начали спорить о немытой чашке, в их криках звенело только одно: «Я тебя люблю», хотя вслух они произносили: «Ты невыносим». Но может быть, в этом и есть их счастье. Вечно притворяться врагами, когда сердце уже давно капитулировало.