Тени Киёмидзу-дэра

Глава 1. Золотая клетка Киото, октябрь 2020 года Поезд Токио–Киото прибыл точно по расписанию — в 13:47. Тэхён стоял на перроне, сжимая в одной руке спортивную сумку, а в другой — билет, который уже не нужен, но который он почему-то не выбросил. Бумага была влажной от пота, и он скомкал её, сунув в карман куртки. Вокзал Киото гудел тысячами голосов — объявления на японском и английском смешивались с грохотом колёс, шарканьем тысяч ног, звонком мобильных телефонов и смехом детей. Люди текли мимо него, как вода, обтекая его фигуру, но он стоял неподвижно, вглядываясь в толпу, пытаясь найти выход к такси. Он не был в Киото раньше — только проездом, и то в детстве, когда отец возил их на экскурсию. Он плохо помнил тот день, только запах храмовых благовоний и крик отца, который требовал, чтобы мать не отставала. Он сжал зубы при этом воспоминании и выбросил его из головы. Вокзал был огромным, стеклянным и современным, солнечный свет проникал сквозь прозрачную крышу, заливая всё вокруг золотом. Тэхён щурился, потому что свет был слишком ярким, слишком навязчивым. Он ненавидел солнечные дни. В такие дни все его недостатки становились видны — тени под глазами, бледная кожа, родинка под левым глазом, которая казалась ещё темнее на фоне бледного лица. Но он привык прятать лицо за волосами, которые давно не стриг и которые падали на лоб, почти закрывая глаза. Коричневые пряди были немного спутанными, потому что он не расчёсывал их уже несколько дней, но ему было всё равно. Он не смотрел в зеркала, не заботился о своей внешности. Какая разница, как он выглядит, если внутри него — только пустота и злость? Он был одет в чёрную кожаную куртку, хотя на улице было около двадцати градусов, и в тяжёлые армейские ботинки, которые гулко стучали по плитке, когда он двигался. Под курткой была простая чёрная футболка, которую он носил уже третьи сутки, и потёртые синие джинсы. Его фигура была худой, но не хрупкой — под кожей чувствовались мышцы, привыкшие к дракам и физической работе. Он не был высоким, но его плечи были широкими, а осанка — такой, будто он всегда готовился к удару. Даже стоя на месте, он слегка сжимал кулаки, словно ожидая нападения. Вокруг него было пустое пространство, которое люди инстинктивно обходили — он излучал агрессию, опасность, и это его устраивало. Пусть боятся. Пусть обходят стороной. Так легче. Он вышел из вокзала и вдохнул воздух Киото. Город пах деревом, выхлопными газами и почему-то сладким сиропом — уличные торговцы продавали тайяки, и запах теста с красной фасолью проникал даже сквозь запах города. Тэхён поморщился. Слишком приторно. Он быстро нашёл стоянку такси, поймал машину — старенький жёлтый седан с потёртым сиденьем и водителем-стариком, который говорил с сильным кансайским акцентом. Тэхён бросил адрес храма, и старик кивнул, тронувшись с места. Машина выехала из города, и Тэхён уставился в окно. Дома становились ниже, зелени больше, и воздух за окном казался чище, хотя он всё равно не открывал окно, потому что не хотел впускать этот город в свои лёгкие. Дорога петляла, поднимаясь в горы. С каждым поворотом пейзаж менялся. Городские кварталы сменились пригородами с аккуратными домиками в традиционном стиле, потом начались холмы, покрытые лесами. И тут началось то, что Тэхён не мог игнорировать. Клёны. Бесконечные клёны. Их листья горели огнём — алым, оранжевым, золотым, и этот свет проникал в салон, окрашивая всё вокруг в тёплые тона. Цвет был таким насыщенным, что казалось, будто деревья излучают свет сами по себе. Ветер шевелил кроны, и листья кружились в воздухе, как конфетти на празднике, который Тэхён ненавидел. Но для Тэхёна это была не красота, а насмешка. Природа смеялась над ним, показывая, какой может быть жизнь, если ты не сломлен. Он отвернулся и уставился в пол, на свои грязные ботинки. На подошве засохла грязь, которую он не удосужился счистить. Ему было наплевать. — Красиво, да? — спросил водитель, поглядывая в зеркало заднего вида. — Самые лучшие клёны в этом году. Такой цвет редко бывает. Говорят, это к счастью. Тэхён не ответил. Он не хотел говорить с этим стариком о красоте, о счастье, о чём-либо вообще. Он хотел, чтобы этот проклятый храм уже появился, чтобы эта поездка закончилась и он мог запереться в своей комнате и курить, пока лёгкие не почернеют. Но водитель не унимался. — Храм Киёмидзу-дэра — это святое место. Очень старое, очень красивое. Там настоятель — молодой, но очень мудрый. Говорят, он с шестнадцати лет служит в храме. Надеюсь, он поможет вам обрести покой. Вы выглядите уставшим, молодой человек. — Я не ищу покоя, — огрызнулся Тэхён, его голос прозвучал резче, чем он ожидал. Водитель замолчал, и Тэхён был благодарен за это. Машина продолжала подниматься, и город внизу становился всё меньше, превращаясь в игрушечный макет. Дорога сужалась, становясь извилистой, и по обеим сторонам уже не было домов — только лес, который шумел, словно что-то шептал на неизвестном языке. Наконец такси остановилось перед массивными деревянными воротами, выкрашенными в ярко-оранжевый цвет — цвет огня, который сжигал клёны на холмах. Над воротами висела табличка с иероглифами: «Киёмидзу-дэра». Ворота были огромными — казалось, они тянутся к небу, и их краска местами облупилась, обнажая тёмное дерево. Сквозь ворота была видна дорожка из белой гальки, которая вела вглубь территории. Тэхён вышел из машины, расплатился с водителем, даже не глядя на сдачу, и захлопнул дверцу. Машина уехала, оставив его одного перед этим величественным входом. Вокруг было тихо. Ветра почти не было, только лёгкий бриз шевелил листву, и где-то далеко каркали вороны. Воздух был прохладным, с лёгким запахом влажной земли и опавших листьев. Он стоял на дорожке, ведущей к воротам, и чувствовал, как внутри закипает злость. Три года. Три года в этом месте. Он пнул калитку ногой — тяжёлый удар армейским ботинком, и калитка с грохотом распахнулась, ударившись о деревянную стену. Звук эхом разнёсся по двору, но никто не вышел на шум. Тишина давила на уши, нарушаемая только шелестом листьев. Тэхён вошёл и огляделся. Территория храма была огромной. Дорожки из белой гальки хрустели под его ногами, нарушая идеальную чистоту, и он оставлял за собой грязные следы — земля с подошвы осыпалась на светлые камни. Он прошёл мимо трёхъярусной пагоды с загнутыми вверх крышами, на которых висели бронзовые колокольчики, тихо позвякивающие на ветру. Мимо пруда с карпами, которые плавали лениво, открывая рты в поисках еды. Вода в пруду была мутноватой, и карпы были жирными, ленивыми — они явно привыкли, что их кормят туристы. Тэхён бросил на них беглый взгляд и пошёл дальше. Вокруг были сады — аккуратные, подстриженные, с камнями, расставленными в соответствии с вековыми традициями. Он не разбирался в этом искусстве и не хотел разбираться. Ему казалось, что всё это — фальшивка, декорация для туристов, которые платят деньги за иллюзию покоя. Главный зал был грандиозным. Огромное деревянное строение, стоящее на высоких сваях, его веранда нависала над обрывом, откуда открывался захватывающий вид на долину. Тысячи клёнов простирались до горизонта, их кроны были окрашены в кровавые и золотые тона. Ветер колыхал их, и они казались волнами океана, который вот-вот поглотит его. Вид был настолько потрясающим, что Тэхён на мгновение задержался, глядя на это море огня. Но он тут же отвёл взгляд, стиснув зубы. Он не позволит этому месту тронуть его. Он подошёл к входу в главный зал, скинул ботинки у дверей, даже не поставив их аккуратно — просто бросил их в кучу, и вошёл внутрь. Полумрак окутал его, и запах благовоний ударил в нос — сладкий, душный, смесь сандала и каких-то цветов, похожих на лилии. Он почти закашлялся, но сдержался, стиснув челюсть. В зале горели свечи, их пламя отражалось в бронзовых чашах, и дым поднимался к потолку, смешиваясь с лучами солнца, пробивавшимися сквозь бумажные окна. На алтаре стояла статуя Будды — огромная, золотая, с лицом, выражающим бесконечное спокойствие. Глаза статуи были полузакрыты, и она словно смотрела сквозь Тэхёна, в его душу, в его боль. Тэхён скривился. Спокойствие — это то, чего он никогда не мог достичь. В центре зала, на коленях, сидел человек. Мужчина. Его спина была прямой, как струна, плечи широкими, даже под свободной чёрной одеждой чувствовалась физическая сила. Он сидел неподвижно, как статуя, перебирая чётки. Его пальцы двигались плавно и ритмично, и это движение завораживало. Чёрные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и чистые линии лица — скулы, подбородок, линия челюсти. Он не обернулся, когда Тэхён вошёл, и это ещё больше разозлило Тэхёна. — Я новенький, — сказал он по-японски, и его голос прозвучал грубо, резко, как удар. Мужчина медленно повернулся. И Тэхён увидел его лицо. Карие глаза, спокойные, почти бездонные, как колодцы, в которых не видно дна. Они смотрели на него без страха, без осуждения, без любопытства — просто смотрели, как смотрит на мир древняя статуя. Лицо было красивым — правильные черты, волевой подбородок, но в нём не было мягкости. Только сила, которая не кричит о себе, а ждёт. На вид ему было около тридцати. Он был выше Тэхёна, даже сидя, и его руки, сжимающие чётки, были крупными, с заметными сухожилиями — руки человека, который работал физически, а не только молился. — Я знаю, — ответил он. Голос низкий, бархатистый. — Тебя ждали. Он замолчал на мгновение, разглядывая Тэхёна. И в его взгляде появилось что-то — не осуждение, а скорее оценка, как если бы он измерял Тэхёна, взвешивал его. — Комната в южном крыле, — продолжил он. — Третья дверь по коридору. Завтрак в пять утра. Опоздаешь — останешься голодным. Уборка начинается в шесть. Воду берут из колодца за пагодой. Тэхён усмехнулся. Он шагнул ближе, нависая над сидящим. Ботинки он оставил у входа, поэтому шёл в одних носках, и его шаги были почти бесшумными на деревянном полу. — Послушайте,— сказал он, и его голос сочился презрением. — Я здесь отсиживаю срок. Мне плевать на ваши ритуалы, на веру в Будду. Понятно? Бодзу посмотрел на него с тем же спокойствием. Он даже не моргнул. В уголках его губ промелькнула чуть заметная усмешка — не насмешливая, а скорее понимающая, но она исчезла так быстро, что Тэхён не был уверен, что видел её. — Я понял, — сказал монах. — Завтрак в пять. Не опаздывай. Тэхён хотел сказать что-то ещё, но понял, что спорить бесполезно. Этот человек был как стена. Его не пробить словами. Он развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь, и его шаги гулко разнеслись по коридору. Комната, которую ему выделили, была маленькой клетушкой: голые стены из тёмного дерева, футон на полу, сложенный в углу, низкий столик, табуретка. В углу стоял небольшой шкаф — пустой. На стенах не было никаких украшений, только маленький свиток с каллиграфией, который Тэхён даже не стал читать. Окно выходило в сад камней — серый гравий, аккуратно разложенный волнами, камни, расставленные в идеальном порядке. Всё в этом саде было продумано до мельчайших деталей. Он швырнул свою спортивную сумку в угол, достал пачку сигарет и закурил, выпуская дым в потолок. Над дверью висела табличка «Не курить», но ему было плевать. Он сидел на футоне, смотрел в окно на сад камней и чувствовал, как злость пульсирует в его венах. Он думал о прошлом. О матери, которая плакала по ночам, думая, что он не слышит. Об отце, который бил её, а потом говорил, что она сама виновата. Тэхён помнил, как прятался в шкафу, когда ему было пять, и слушал, как стучат кулаки о тело, как мать умоляет остановиться, как отец кричит что-то про деньги, про ужин, про то, что она недостаточно старается. О том дне, когда он, семнадцатилетний, взял стул и ударил отца. Он помнил грохот падающего тела, кровь на полу, испуганный взгляд матери. И её слова: «Ты такой же, как он». Он ушёл из дома, бросил семью, бросил всё. Он стал тем, кого боялись, чтобы никто не мог причинить ему боль. Он затушил сигарету о подоконник и закурил следующую. Потом ещё одну. Он сидел до вечера, глядя на сад камней, и не чувствовал усталости. Только злость. И где-то глубоко внутри — страх перед этим местом, перед этим спокойствием, которое казалось ему ловушкой. Он не знал, что его ждёт, это немного раздражало. Вечером он услышал шаги в коридоре. Кто-то прошёл мимо его двери, остановился на мгновение, потом двинулся дальше. Тэхён не шелохнулся. Он продолжал сидеть, сжимая сигарету в пальцах. Через некоторое время он услышал, как в соседней комнате открывается дверь, потом шаги стихли. В храме было тихо почти гробовая тишина, нарушаемая только звуками природы снаружи. Тэхён подошёл к окну и посмотрел на сад. Луна уже взошла, и её свет отражался от серого гравия, делая сад серебряным. Это было красиво. Это бесило его. Он хотел бы разбить что-нибудь, но в комнате нечего было бить. Завтра. Завтра будет новый день. Он выдержит. Он лёг на футон, не раздеваясь, и уставился в потолок. Мысли крутились в голове: о монахе,о его спокойном взгляде, о его руках, сжимающих чётки. «Он тоже скрывает что-то», -- подумал Тэхён. — «Никто не может быть таким спокойным, если не прячет внутри ярость». Это была его единственная мысль перед тем, как сон накрыл его. --- Утро началось с удара колокола. Звук был оглушительным, вибрирующим где-то в черепе, пронизывающим каждую клетку тела. Тэхён подскочил на футоне, как ужаленный, хотя почти не спал. Колокол гудел, и его эхо разносилось по храму, заставляя стены дрожать. Тэхён сел, потёр лицо и понял, что его руки всё ещё болят от вчерашних ударов о стену. Кровь засохла тёмными корками на костяшках. Он встал, даже не умывшись -- воды в комнате не было, а идти искать умывальник ему не хотелось. Он натянул ту же футболку и джинсы, что и вчера, —грязные, с пятнами от вчерашнего чая, который он пролил на себя. Ему было всё равно. Он вышел в общий зал. Там уже сидели старики. Шестеро или семеро мужчин, все в одинаковых тёмных одеждах, сидели за длинным столом. Их лица были морщинистыми, как кора старых деревьев, а руки дрожали, когда они поднимали палочки. Они не смотрели друг на друга, не разговаривали, просто ели молча, как автоматы. Воздух в зале был пропитан запахом риса и мисо-супа, смешанным с тем же сладковатым запахом благовоний. Тэхён сел за стол, с грохотом отодвинув стул. Все взгляды обратились на него, но никто ничего не сказал. Бодзу а точнее Чонгук который тогда на коленях перебирал чётки сидел во главе стола, спокойно помешивая мисо-суп. Сегодня он был в той же тёмной одежде, что и вчера, и его волосы были так же аккуратно зачёсаны назад. Он поднял глаза, встретился взглядом с Тэхёном, и снова опустил их. Никакого интереса в этом взгляде, никакой оценки. Просто-есть, и всё. Тэхён взял миску с рисом и палочки и принялся есть, но его мысли были заняты другим. Он думал о том, как же это противно вставать в такую рань.Это раздражало больше, чем крик. Сам по себе он злиться от всего, начиная от случайно упавшей рубашки на пол заканчивая разбитой тарелкой, но при этом умел отвечать на агрессию. По ощущениям этого злость внутри Тэхёна становилась только сильнее. Он ел молча, не поднимая глаз, и старики рядом с ним тоже молчали. Только звуки палочек и дыхание нарушали тишину. Когда он закончил, он встал и направился к выходу, но на пороге его остановил голос Чонгука: — Тэхён-кун. Он обернулся. Чонгук сидел на своём месте, и в его руках была чашка с чаем. — Твоя работа сегодня — уборка сада. Листья нужно сгрести в мешки. Мешки за пагодой. Инструменты в сарае. Если закончишь — можешь идти на обед. Если нет — будешь работать до вечера. Тэхён хотел огрызнуться, сказать что-то резкое, но передумал. Он просто кивнул и вышел. Сад был огромным. Деревья стояли в полный рост, и их листья падали непрерывно, как дождь. Красные, жёлтые, оранжевые — они покрывали землю толстым ковром, и ветер снова и снова разносил их, сводя на нет все усилия. Тэхён взял грабли и принялся за работу. Он делал это яростно, ударяя граблями о землю так, что галька разлеталась в стороны. Он хотел выместить свою злость на этих листьях, на этой работе. Он хотел устать до такой степени, чтобы не думать ни о чём. Он работал несколько часов, не останавливаясь, и к полудню его руки уже дрожали от усталости. Он сидел на земле, глядя на кучу листьев, которую собрал, и чувствовал, как пот стекает по его спине. Он снял куртку и бросил её рядом. Ветер холодил его влажную футболку. И в этот момент он увидел Кацу. Он был Дзюсё.Тот шёл по дорожке, не спеша, с чашкой чая в руке. Он остановился на некотором расстоянии от Тэхёна и просто стоял, глядя на него. Тэхён поднялся на ноги, готовый к новой схватке. Но Кацу ничего не сказал.Он просто посмотрел на кучу листьев, на мешки, которые стояли рядом, и кивнул. — Хорошая работа, — сказал он коротко и пошёл дальше. Тэхён остался стоять, глядя ему вслед. «Хорошая работа» — вот и всё.Он не знал, как ответить на это спокойствие. Он просто взял грабли и продолжил работать. К вечеру он был полностью истощён. Он сидел на веранде главного зала, глядя на закат. Солнце опускалось за горизонт, и небо окрасилось в багровые и фиолетовые тона. Где-то внизу, в долине, зажглись огни Киото. Тэхён смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает что-то странное — тоска. Он не знал, откуда она взялась. Может быть, от усталости. Может быть, от этого места, которое начинало давить на него. Он не заметил, как Кацу снова появился рядом. Тот стоял в дверях и смотрел на закат. — Тяжелый день? — спросил он, и его голос был ровным. — Нормально, — ответил Тэхён, не оборачиваясь. — Ты устал. Это хорошо. Усталость помогает очистить мысли. — Я не хочу очищать мысли. —Даже которые приносят боль? Тэхён резко повернулся и посмотрел на Кацу. В его глазах сверкнула злость. — Вы ничего обо мне не знаете. — Я вижу это по твоим глазам, — сказал Дзюсё спокойно. — У тебя глаза человека, который носит в себе слишком много гнева. — Мне на это ничего ответить.—он отвёл взгляд. — Значит я прав. Монах повернулся и ушёл, оставив Тэхёна одного на веранде. Тэхён смотрел ему вслед, и внутри него боролись силы — желание понять, почему он говорит такие вещи. Почему он вообще заботится? Он сидел на веранде до темноты, глядя на огни Киото, и думал об этом человеке — Чонгуке. О его руках, которые умели держать чётки. мысленно спросил он. — «Что скрывает в себе это монах,откуда столько спокойствия?» Он не знал ответа. Но он знал, что это только первый день. Впереди было три года. И он чувствовал, что этот храм,эта осень изменят его. Как именно — он не знал. Но он боялся этого больше, чем чего-либо другого. Он вернулся в свою комнату, лёг на футон и уставился в потолок. Сон не шёл, но он просто лежал, слушая тишину, и думал о завтрашнем дне. Три года. Три года в этом месте. С этими людьми. И он знал, что это только начало.