О вас есть кому позаботиться?

– В чём дело? Конечно, камердинеру, пусть даже находящемуся рядом с хозяином много лет, подобное панибратство недопустимо. Артур Каллум Уитби знал это, как никто другой. Хотя его жизнь давно и прочно была связана с жизнью хозяина, оба знали, что смешивать личные отношения с работой не стоит. Оба выросли в обществе, которое предупреждало: нарушение субординации – начало всех бед. Он только что подал хозяину чашку горячего чая, как делал последние… надо вспомнить. Последние десять? Пятнадцать? Двадцать пять? Словом, очень много лет. Отработанный до автоматизма ритуал. Та же чашка, что и всегда. Белая, с очень красивым синим узором, похожим то ли на шипы, то ли на корону зубцами вниз. Хозяин всегда реагировал одинаково: благодарил, делал первый глоток, на несколько секунд замирал, закрыв глаза, делал второй, ставил чашку и просил подать утренние газеты. Они у Уитби уже были наготове, на фамильном серебряном подносе, чуть в стороне, на кофейном столике. Но сегодня что-то пошло не так. Сэр Хьюго Беннет Эшфорд, отпив чая, не закрыл по обыкновению глаза, а застыл с открытыми, глядя на этот самый чай. В эту самую чашку, напряжённый, будто чем-то испуганный. А на вопрос Уитби обернулся. Может, дело было в том, как сегодня на хозяина падал свет? Но он всегда так падал. Хозяин сидел ровно в том же кресле, что и вчера. Или… это было не вчера? Изумлённый и немного напуганной этой мыслью, Уитби чуть отошёл и взял в руки газеты. Прежде, он просто отдавал их на подносе, сам не касаясь, пока не прочтёт сэр Эшфорд, но сегодня Уитби чувствовал необходимость посмотреть на дату. Он почему-то осознал, что не помнит, какой сегодня день. Более того. Пытаясь вспомнить, что он, точнее они двое делали вчера вечером, Уитби и этого не смог сделать. Почему-то казалось… Казалось почему-то… – У вас тоже ощущение, что мы будто были в замке Спящей Красавицы последние годы? – тише обычного спросил сэр Эшфорд, не делая ни малейшего замечания Уитби за нарушение ритуала с газетами. – Будто спали… не существовали несколько десятков лет? В пыли и прахе. А сейчас вдруг какая-то неведомая сила вытянула нас из небытия? Уитби осмелился бы поспорить с таким ненаучным замечанием, если бы сам не чувствовал того же. Он смотрел на дату, на заголовки последних новостей, и они не говорили ему ничего. Это могло бы быть сегодня, идущее после вчера, а могло бы быть через десятки лет, после того, как он смотрел в газету в последний раз. – Какое было вчера число? – спросил Уитби, на минуту забывшись, что это он должен отвечать на вопросы и искать информацию. – Мы… мы же вчера с вами прибыли из… С того корабля. Теплохода. Круиз… Где ваша тётушка так настойчиво вновь пыталась вас женить? Сэр Эшфорд откинулся на спинку своего кресла. – Какая там дата, Уитби? Тот назвал. Сначала год, через паузу месяц, и также день. Единственно, что ему говорило о чём-то, это месяц. Июль. – С корабля мы сошли в сентябре, Уитби, – как только сэр Эшфорд сказал это, то событие налилось жизнью и памятью, и Уитби вспомнил, что так оно и было. Третье сентября, он так хорошо запомнил этот день, потому что это был день его рождения. И придя домой, он нашёл в комнате коробочку с подарком. Сунув руку в карман, Уитби нашёл этот подарок. Великолепные часы на цепочке. Он хорошо помнил свой восторг, пока сидел на кровати и рассматривал их. Каждую стрелку, каждое деление. Вслушивался в бодрое тиканье. Буквально произведение искусства. Позже он подумал, что сэр Эшфорд позаботился о подарке заранее, ещё до их отплытия. Нашёл, выбрал, привёз или сам заказал доставку, и сумел запрятать в его комнату за несколько минут до того, как они покинули дом. Это было очень приятно. Не каждый хозяин так ценит слуг, даже самых верных. Но главное в часах была гравировка на внутренней стороне крышки. Она и сейчас была на месте. Уитби озвучил сначала год, потом месяц, потом день. День его рождения, и год, когда сэр Эшфорд подарил их ему. – Почти восемнадцать лет, – выдохнул Уитби, глядя на сэра Эшфорда. – Почти восемнадцать, с года на этих часах и сегодняшним днём… – он осмотрел комнату, любимую гостиную сэра Эшфорда, где тот изволил изучать утреннюю прессу и завтракать. – Но на мебели совершенно нет пыли, и часы выглядят, как новые. Да и мы… – он чуть развёл руки, осматривая себя, что было непростительно для вышколенного слуги в доме, где стараются сохранить старинные традиции Британии, – не похоже, что состарились на эти годы. Зеркала в гостиной не было, и Уитби ограничился тем, что посмотрел на лицо, волосы, а затем и руки сэра Эшфорда. Седины или морщин не было. – Как вы это объясните? – ужас, не то настроение, которое следует демонстрировать слуге своему господину. Да и второй раз уже задавать вопрос! Не будь руки заняты газетами, Уитби бы хлопнул себя ладонью по лбу. Сэр Эшфорд ещё чуть поелозил в своём любимом кресле, сделал второй глоток. Его лицо хранило спокойное выражение. – У меня есть объяснение, мой дорогой Уитби. Но позвольте мне пока не озвучивать его вам. Я хотел лишь убедиться, что не только я чувствую это странное ощущение воскрешения из небытия. И вы не станете убеждать меня, что это я плохо спал или всё выдумываю. Позвольте газету. – Да, – опомнившись, Уитби подал требуемое. Положив на серебряный поднос, как требовалось правилами. – Но… что же нам сейчас делать? – Прежде всего, изучить, чем живёт современный мир, – сэр Эшфорд поставил чашку на поднос и развернул газету. – Потом, позавтракать, я полагаю. И плотно. Поскольку я собираюсь предпринять прогулку, и долгую. И, конечно, вы составите мне компанию. Поскольку продолжения не последовало, Уитби позволил напомнить о себе: – И…? – И продолжим жить нашу увлекательную жизнь, полную приключений. Как делали всегда, дорогой друг. Пока небытие не поглотит нас снова, уже окончательно.

***

– Я думал, что самое стыдное, мы уже прошли, когда вы мыли меня, – сдавлено выдохнул Грегори Лестрейд, прикрывая предплечьем глаза. Второй рукой он держал Майкрофта вокруг шеи, так что закрывать ей свои самые нежные места не мог. Пытался той, но Холмс велел руку убрать. Пришлось подчиниться. Отставив флакончик с гелем для душа, Майкрфот продолжил омовение, которое, видимо, решил производить после каждого раза, когда организму Грегори Лестрейда понадобится … избавиться от отработанного материала. Чтобы сохранить максимальную чистоту, не придумали ничего лучше воды и мыла. Холмс, видимо, сразу решил влажными салфетками не ограничиваться. Утро началось с того, что Майкрофт подхватил Лестрейда на руки, и понёс его в туалет. И не только понёс, но и держал там, потому что спина Лестрейда отказывалась это делать. Грегори, конечно, читал, что короли, случалось, устраивали аудиенции своим подданным сидя на унитазе, и подданные, которым дозволялось видеть монарха в таком интимном виде, считали, что им оказано доверие высочайшего уровня, и доверием этим страшно гордились, и не променяли бы его ни на какое другое. Сам бы он променял. Но не мог. Без поддержки сильных рук он на белом троне усидеть бы не мог. Хорошо ещё, Майкрофт не предложил ему больничную утку. Пока? Лестрейд не знал, как скоро откажет остальное тело. И надеялся, что вдруг не откажет. Как и его способность говорить. Близость Майкрофта, без шуток, придавала Грегори сил. И хотя не могла вернуть уже утраченные функции, сильно тормозила утрату остальных. Также Грегори читал, что у тех же королей, были специальные люди, ответственные за чистоту королевского зада. Вытирали его и мыли, каждый раз, как это было нужно. Ибо не дело монарху самому заниматься такими вещами. Должность, скажем так, своеобразная. Да и найти достаточно хорошего мойщика жопы, должно быть, было не так просто. А найденных же, ценили, берегли. И одаривали разными милостями за хорошее выполнение работы. Можно было дослужиться до хороших званий, жалованья и положения, качественно отмывая королевскую жопу, и вызывая тем самым искреннюю благодарность короля. Лестрейд в роли такого короля быть не хотел. Но кто его спрашивал. Не Майкрофт уж точно. Приходилось терпеть и уговаривать себя, что это не навсегда. В отличие от судьбы королей. – Мне совершенно не тяжело носить вас на руках, держать или мыть, – объяснил Майкрофт как мог более спокойным тоном. – Понимаю вашу стыдливость, сам я на вашем месте… Да, наверное велел бы меня пристрелить, чем позволил бы вам делать это со мной, – тут интонация Майкрофта изменилась, и Грег решил, что слышит в его голосе улыбку. – Но сам я сейчас должен прочитать вам лекцию, что это естественные процессы вашего тела, и никуда от этого не деться. Вместо лекции, правда, Майкрофт отнёс Грегори на высокофункциональную постель и устроил так, чтобы тот полулежал. Укрыл простынёй. – Сейчас организую нам завтрак. Грег только вздохнул. – Наш гость ещё там? – спросил Лестрейд. Майкрофт обернулся на пороге. Посмотрел в коридор. Кухня и стол были для него в прямой видимости, в отличие от Лестрейда. – Да. Творит, как сел. Часа четыре уже, без остановки. Надо бы его уговорить отложить ручку и поесть. – Хм. Майкрофт, простите за этот вопрос, он, как бы, не особо важен, но всё же. Этот наш с вами писатель, Генри Себастьян Локвуд, он альфа, бета или омега? К стыду своему, я не успел это понять. Проснувшийся утром писатель, переодетый из халата в водолазку и брюки Лестрейда, а также носки и ботинки Майкрофта (у того всегда были с собой запасные, новые, нераспечатанные, когда он ехал куда-либо больше, чем на один день), пригладив пышную, кудрявую, наполовину седую шевелюру, стал куда больше похож на писателя, чем на безумного учёного, но вот определить его пол Лестрейд не сумел, чего несколько испугался. Неужели такая базовая вещь, ради которой даже полицейским становится не нужно, стала недоступна для его утонувшего в гормонах мозга? – Должен признать, мистер Лестрейд, – Майкрофт переводил взгляд с невидимого с места Грегори писателя на самого Грегори, – я всегда гордился своим талантом с первого взгляда понимать такие вещи. В политике это один из важнейших навыков. Ведь в моих кругах альфа то и дело норовит прикинуться омегой, или бета выдать себя за альфу. Никогда я не ошибался. Никогда даже проблем с этим не испытывал, как ни старались те, кто пытались ввести меня в заблуждение. Но с этим человеком я попал впросак. Не знаю, мистер Лестрейд. Со всем стыдом признаюсь вам – не знаю. Надо будет посмотреть, что интернет на эту тему пишет. – Ничего. Я искал в своё время, когда ещё надеялся на выход продолжений и пытался найти об авторе хоть что-то. Ничего о нём в интернете не пишут. Может, его самого спросить? – Да. Полицейский и политик с таким вот вопросом. – Вы это на случай, чтобы понять, какой реакции ждать от него на мою течку? – Грег удивился, как легко это слово стало слетать с его губ. – Верно. Как я понимаю, на эту неделю минимум, он задержится у нас. Потому что если отправить его домой, он точно не будет есть, пить, а только водить ручкой по бумаге, пока не упадёт замертво. А тогда мы точно не увидим продолжения и финала про наших любимых героев. – Думаете, он сможет все три романа по памяти восстановить? Или заново написать? За неделю так уж точно это невозможно. И… Раз уж идёте на кухню, можете у него там уже написанное прихватить? Страсть как хочется прочитать! – Свежее, горяченькое, только-только из-под пера автора, ещё до всей редактуры? – Майкрофт чуть хмыкнул. – Пойду, попробую автора попросить. И уговорить поесть. С творческими людьми это сложно. – И не говорите! Грегори был уверен, что оба они вспомнили о Шерлоке. – Ладно. Вы тоже настраивайтесь на завтрак. Я скоро. Когда Майкрофт ушёл на кухню, Грег ощутил, что руки, которыми он только что жестикулировал, упали полностью без сил. И язык словно онемел во рту. Жутковатое ощущение полного паралича, когда ты жив, всё видишь и чувствуешь! Скорее бы Майкрофт вернулся! _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ – Все три романа? Нет, что вы… это невозможно уже. Что там было, прахом рассыпалось и пропало навсегда. Вместо тех трёх напишу один, где подведу все итоги. Подарю вам двоим долгожданный финал, раз уж вы сами решили так благородно мне в этом деле помочь. А? Что предлагаете? Поесть? Зачем? Эх… Не хочется прерываться, но да, вы правы. И… Что вы спросили? Кто я? В каком смысле? Ах, в этом… Не переживайте. Он в безопасности. Я на него не накинусь. Нет, это не тайна никакая. Скажу. Я… Да. Вот угадали. Не угадали, а поняли? Редко кто понимает. Вы редкого ума человек. Не зря же я вас таким придумал. Знали бы вы, как сильно я люблю вас… Кхм. Вас обоих… _ _ _ _ _ _ _ Обычно автор не грузит читалей именами персонажей-статистов, ведь их роль, обычно, ограничиватся функциями, и основное повествование идёт не о них. А тут целых три непростых имени выкатила. Сама себе удивляюсь. Но статисты настаивали, что они тут тоже важны и заслужили обращение по именам. Нечего тут. Ну, посмотрим.