Безлюдный тротуар.

Тренировка команды «Инаридзаки» закончилась час назад. На улице была тихая зима. Снег ложился серой, тяжелой крупой, выстуживая спортзал. В раздевалке было настежь открытое окно, ледяной воздух затапливал помещение, пробирая до костей, но обоим было всё равно. Атсуму стоял у самого подоконника. Тонкая клубная ветровка едва ли спасала от сквозняка, но он упрямо не двигался, вцепившись пальцами в синтетическую ткань. Чуть поодаль, на низкой скамье сидел Осаму. Из-за глупой ошибки старшего младший теперь методично, виток за витком, стягивал жёстким пластырем выбитый сустав на правой кисти. Между ними застыло тяжёлое, глухое молчание. Атсуму привык доводить брата до белого каления, привык к его огрызаниям и коротким вспышкам ярости, но этот абсолютный, ледяной игнор бесил его до зуда в костях. Осаму даже не смотрел в его сторону, словно близнеца вообще не существовало в этой комнате, да и в принципе в жизни. Атсуму внутри всё сильнее закипал от собственной скрытой вины, которая колола гордость. Ведь ссора была ясной в своей несправедливости. Перед той злополучной атакой Осаму чётко показал пальцами вниз — знак, что его руки окончательно онемели от холода и он физически не потянет быстрый темп. Но Атсуму, ослеплённый собственным эгоцентризмом и упрямой верой в то, что его «гениальный» пас способен исправить законы физики, проигнорировал брата. Он швырнул мяч с прежней, бешеной скоростью. Из-за окоченевшей кисти Осаму смазал удар, пустив мяч далеко в аут. И вместо того чтобы извиниться, Атсуму тогда сорвался, перекладывая вину на младшего, хотя прекрасно понимал: он сам подставил Саму. Тишину спортзала разрезал тяжёлый, морозный вздох. Осаму наконец оторвал взгляд от забинтованных пальцев и поднял свои карие, совершенно пустые глаза на брата. — Тсуму, — его голос прозвучал холодно и сухо, лишённый каких-либо эмоций. — Либо закрой окно, либо отодвинься от него, — он сделал короткую паузу, всматриваясь в застывший силуэт старшего. — Простудишься. Атсуму резко повёл плечом, медленно разворачиваясь к нему. В его колючем взгляде на долю секунды промелькнуло искреннее удивление, которое он тут же попытался спрятать за привычной агрессией. — Да тебе-то какое дело? — отрезал старший. Голос сорвался на грубый, неестественно низкий тон, напрочь лишённый его привычной издёвки. Осаму не ответил. Он лишь сильнее натянул ленту пластыря, фиксируя сустав. — Я волнуюсь, — Осаму редко озвучивал подобные мысли вслух. — Ты мой брат. Было бы глупо не сказать. Атсуму смерил младшего холодным взглядом сверху вниз и глухо фыркнул. Осаму давно изучил повадки брата после конфликтов: в такие моменты тот становился абсолютно недосягаем, транслировал агрессию и без колебаний посылал любого на три весёлые буквы. Осаму ненавидел эту черту. Но терпел. Он был готов подчинить этой терпимости всю свою жизнь, даже если ради этого пришлось бы буквально отморозить себе конечности. Атсуму молча наблюдал за погрузившимся в свои мысли близнецом. Саму раздражал его до предела. Но он любил. И далеко не братской любовью. Осаму глухо выдохнул в холодный воздух и равнодушно перевязал шнурок на кроссовке. Поднявшись с низкой скамьи, Мия-младший накинул куртку и затянул клетчатый шарф. — Жду на улице. Пять минут, или я ухожу один, — бросил он напоследок и скрылся за дверью раздевалки. Атсуму посмотрел ему вслед своим настоящим, усталым взглядом — продолжать строить из себя «крутого» не осталось сил. Откинув мысли, он натянул куртку, оставив замок расстегнутым у горла, и перекинул сумку через плечо. На выходе из спортзала Саму смотрел в телефон, проверяя время. — Извини за крик, — резко изрёк старший, не останавливаясь и проходя мимо. Осаму едва заметно вскинул бровь. Услышать подобное от раздраженного брата было редкостью. Лишь уголки губ дернулись в усмешке, и он молча пошёл следом. — Я и не думал принимать близко к сердцу. Ты тоже извини. Пас, конечно, был мне ни к чему, но я должен был его взять. Похоже, в той проветриваемой раздевалке у них обоих окончательно отморозились мозги. От этой реплики Атсуму внутренне передернуло, но зимний воздух остудил кожу лица. Сама природа говорила ему: «Успокойся». Атсуму резко затормозил на безлюдном тротуаре. Осаму едва не врезался в его спину, вовремя остановившись, и недовольно зыркнул из-под серой челки. Тсуму обернулся к брату, слегка хмурясь. Белые кристаллики снега медленно опускались из туманного неба. — Ты чего? — приподняв бровь, глухо спросил младший. Пальцы в карманах куртки Атсуму сжались в кулаки. Ему до боли, до безумия хотелось сказать совсем не то, что обычно говорят брату. Хотелось признаться, что тот пас был следствием не эгоизма, а того, что Атсуму опять засмотрелся на него. На то, как Саму хмурится перед прыжком, как тяжело дышит, как идеально двигается на площадке. Вся эта показная агрессия была лишь трусливой попыткой скрыть то, как сильно его тянет к собственному близнецу. Тянет совсем не по-родственному. — Саму, я просто… — он замялся, не в силах продолжить. — Ты бы принял этот пас, просто… — Тсуму снова замолчал, подбирая слова. — Я просто не могу нормально играть, когда ты рядом, — тихо договорил он, балансируя на самой грани дозволенного. — Придурок. Осаму промолчал. В звенящей зимней тишине это молчание показалось оглушительным. Спустя долгую паузу младший лишь ухмыльнулся и чуть опустил голову, пряча нос в теплом шарфе. Из его груди вырвался короткий, едва слышный смешок. — Пошли уже, — наконец тихо отозвался Саму. Он подошел ближе и небрежно потрепал брата по светлым волосам. Это короткое, почти невесомое прикосновение обожгло Атсуму сильнее любого мороза. Он сглотнул подступивший к горлу ком, сунул руки глубже в карманы куртки и молча зашагал следом.