My home has beautiful eyes

— Привет, красавчик, — Минхо тихо посмеивается, когда Джисон в мгновение ока оказывается в его объятиях, обвивая руками его торс.       Минхо едва успел переступить порог, его сумка так и осталась лежать снаружи у двери, брошенная в тот самый миг, когда их взгляды встретились. Обычно подобная небрежность со стороны Джисона заставила бы Минхо фыркнуть или покачать головой с притворным недовольством, но сейчас он даже не позволяет себе думать об этом. Вместо этого он с упоением сосредотачивается на ощущении рук, сомкнувшихся вокруг его талии, — рук, которые держат его с такой безусловной, почти отчаянной уверенностью, что Минхо кажется, будто он чувствует в этих объятиях нечто большее, чем просто радость возвращения. Ему чудится в них лёгкая, едва уловимая осторожность, словно Джисон боится, что Минхо может исчезнуть, если он сожмёт руки слишком сильно. Это чувство одновременно греет и тревожит, заставляя сердце биться чаще, и Минхо ловит себя на мысли, что он готов стоять так вечность, даже не обращая внимания на усталость, которая тяжелым грузом лежит на плечах после долгой дороги.       Именно хныканье Джисона вырывает его из задумчивости — это хныканье ироничным образом наполнено всеми теми вещами, которые Джисон так отчаянно хотел сказать за ту неделю, что они провели в разлуке, но так и не решился озвучить. Это бессловесный звук, почти детский, полный нежности и нетерпения, и всё же Минхо понимает, чего хочет младший, в ту же секунду. Он обхватывает Джисона за талию, притягивая ближе, прежде чем успевает упрекнуть его в том, что тот даже не умылся с дороги и не переоделся в домашнюю одежду. Но, признаться честно, Минхо и сам не хочет этого делать — он слишком соскучился по этому теплу, по этому запаху, по этому человеку, который сейчас прижимается к нему всем телом, словно пытаясь восполнить все потерянные дни. — Думаю, кровати будет удобнее, если мы собираемся бесконечно обниматься, — шепчет он в волосы Джисона, целуя того в макушку с такой нежностью, что его собственные слова звучат откровенным противоречием. Он сам прекрасно осознаёт, что его действия кричат громче любых фраз, и эта тихая ирония заставляет его улыбнуться уголками губ. — Хён слишком стар, чтобы так долго стоять на ногах, Сонги-я.       Минхо знает, что это глупая шутка — вряд ли она вызвала бы смех у кого-либо из его друзей или даже у незнакомцев, окажись они сейчас в одной комнате. Но он позволяет себе эту слабость, позволяет этим словам сорваться с губ только потому, что это Джисон. Джисон, который смеётся над его шутками, даже когда они рождаются спонтанно, в последнюю секунду; который смеётся всем телом, запрокидывая голову и хватаясь за Минхо, чтобы удержать равновесие, а затем обязательно добавляет что-то тёплое и ободряющее в ответ. Джисон, который никогда не огрызается на его мрачный юмор, а просто признаётся, что ему нравится «уникальный», пусть и странный, характер Минхо. Джисон, который понимает, что за этим сарказмом и самокритикой скрывается истинное беспокойство — беспокойство о том, что младший слишком устал и нуждается в отдыхе, искусно замаскированное под шутку, потому что прямые слова никогда не были сильной стороной Минхо.       И сегодня не становится исключением: Джисон отстраняется от объятий с самой умилённой улыбкой, какую только можно вообразить, и легко шлёпает Минхо по руке, игриво качая головой, прежде чем перевести взгляд на сумку, небрежно брошенную у порога. Он поднимает её с лёгким кряхтеньем, и Минхо на мгновение задумывается, не стала ли она тяжелее, чем в тот день, когда он вручал её Джисону на вокзале. Мелькнувшая на лице младшего гримаса боли кажется ему незнакомой, и это заставляет Минхо внутренне насторожиться, хотя он и старается не подавать виду, пряча тревогу за привычной маской беззаботности. — Ты, наверное, устал, да? — произносит он скорее утвердительно, чем вопросительно, и хлопает Джисона по ягодице, когда тот проходит мимо. Закатывание глаз, которое он получает в ответ, ничуть его не смущает, лишь делая его бесстыдную улыбку ещё шире, а в груди разливается тёплая волна от этой привычной игры. — Я разогрею еду, так что иди освежись, хорошо? — Хён, я же говорил тебе не готовить ничего, — ноет Джисон, прислонившись плечом к дверному косяку их спальни и сверля Минхо укоризненным взглядом. — Ты тоже, должно быть, устал с дороги. И потом, я не хочу, чтобы ты тратил на меня свои силы, когда сам едва держишься на ногах.       Джисон прав — конечно же, Минхо устал. Даже несмотря на то, что дорога из Кимпо всегда занимает всего пару часов, он всё равно просыпается в ранние часы утра в день отъезда. Это поначалу пугало его мать: она вздрагивала от звука его шагов, раздающихся по дому в четыре утра, но теперь они оба привыкли к этому ритуалу. Она больше не выходит из комнаты, чтобы спросить, что он делает в столь ранний час, даже если Минхо производит чуть больше шума, чем следовало бы, пытаясь накормить своих котов, а затем устроиться у окна, чтобы встретить рассвет. Обычно уговорить всех троих пушистых хулиганов улечься к нему на колени — это целая битва, но, кажется, между ними существует какое-то тайное соглашение, которое заставляет одного из них сдаваться без боя, или так Минхо любит думать. Сегодня это был Дори — он бесшумно забрался на колени к Минхо, как только тот уселся на подоконник, и холодный утренний воздух ударил ему в лицо, отрезвляя после бессонной ночи. Дори всегда был самым чутким из троицы, словно чувствовал настроение хозяина и знал, когда тому особенно нужна тихая поддержка.       Минхо знает, что следовало бы дать себе немного больше отдыха сегодня, позволить себе поспать подольше и выбрать более поздний час для возвращения в Сеул, особенно после того, как он провёл последние несколько дней в беготне по случаю празднования Чхусока. Но его тело слишком глубоко вросло в этот режим, поднимая его с постели даже без звонка будильника, словно какой-то внутренний механизм, который невозможно отключить. Было в этом что-то успокаивающее — знать, что даже вдали от дома он сохраняет эти маленькие ритуалы, которые связывают его с повседневной жизнью, с котами, с тишиной утра, когда город ещё спит, а небо начинает светлеть на востоке. — Я приехал на несколько часов раньше тебя, Сонги-я, — успокаивающе улыбается Минхо, стараясь, чтобы голос звучал как можно более уверенно. — Я бы не стал ничего готовить, если бы слишком устал, ты же меня знаешь.       Эти слова, кажется, действуют на Джисона убедительно: он фыркает, но согласно кивает и, наконец, скрывается в спальне, оставляя Минхо одного на кухне. Минхо не может не вздохнуть с облегчением, когда тяжесть взгляда Джисона перестаёт давить на него — этот взгляд всегда способен разрушить его тщательно выстроенную броню, сорвать все маски и оголить его душу. Минхо знает: если бы Джисон задержал на нём свой взгляд хотя бы на секунду дольше, румянец, уже начинающий расползаться от шеи к ушам, непременно стал бы темой их разговора. Тогда Минхо пришлось бы смущённо признаться, что вид Джисона сам по себе зарядил его энергией, что мягкое прикосновение его пальцев к талии Минхо действует как мощный электрический разряд, пробуждающий всё тело.       И всё же, несмотря на эту минутную победу — возможность скрыть свои эмоции, — Минхо знает, что его защита слаба. Он знает, что Джисон рано или поздно прочитает его как открытую книгу, разберёт по косточкам ту эйфорию, что бурлит в его венах от одного лишь присутствия любимого человека. Младшему понадобится всего один момент — когда их глаза встретятся, и Минхо, более слабый из них двоих, позволит своему телу сдаться капризам и прихотям влюблённого дурака. Его веки начнут тяжелеть раньше, чем он осознает это, а Джисон проведёт пальцем по изгибу его скулы, прежде чем задержаться у губ. Джисон, конечно же, будет мучителем — он задержится у этих губ дольше, чем его жертва предпочла бы, посмеиваясь над нетерпением Минхо, прежде чем, наконец, поддаться искушению. Это будет всего лишь простой поцелуй, ничего больше, но он заставит Минхо гореть изнутри, оставляя после себя огненный след, который не утихнет до самого утра.       Минхо давно знает свою судьбу, знает этот сценарий наизусть. Если бы кто-то мог прочитать его мысли в этот самый момент, он непременно назвал бы Минхо глупцом за то, как он беззащитно входит в их комнату с глупой, влюблённой улыбкой, расплывшейся по лицу. Но, к счастью, Джисон читает его сердце, а не мысли, и видит в нём ту любовь, что способна разрушить любую оборону Минхо до основания. — Я попросил у Ёнбоки его рецепт брауни около месяца назад, — улыбается Минхо, и тепло разливается в его груди при воспоминании о том, как Феликс с воодушевлением пересказывал весь процесс приготовления. Рецепт был не таким уж сложным, но Минхо, возможно, притворится беспомощным и позвонит Феликсу снова, просто чтобы услышать этот восторженный голос ещё раз. — Думаю, у меня неплохо получилось... Сонги-я?       Минхо двигается быстрее, чем успевает осознать свои действия, — его тело оказывается занято тем, чтобы поставить тарелку с едой на ближайшую поверхность, прежде чем он опускается на пол рядом с кроватью, прямо у изголовья, где Джисон свернулся калачиком, уткнувшись лицом в подушку. Он почти ожидает, что Джисон отшатнётся или попросит его уйти, и то, как младший зарывается лицом в подушку ещё глубже, пытаясь скрыть мокрые от слёз щёки, похоже на именно такой жест. В любой другой день Минхо воспринял бы это как сигнал оставаться на месте, просто быть рядом, достаточно близко, чтобы Джисон мог дотянуться до него, но не вторгаться в его личное пространство. Он уже готов поступить так же сегодня, подавляя тревогу, которая комом подступает к горлу, доверяя Джисону право позвать его, когда тот будет действительно готов, как вдруг замечает сигнал.       Звук того, как Джисон перебирается на другой конец матраса, оставляя достаточно места для тела Минхо, чтобы тот мог скользнуть под одеяло рядом с ним, разносится в тишине комнаты.       И Минхо, будучи беззащитным глупцом, каким он всегда был перед Джисоном, не проверяет путь на наличие шипов или ловушек — он скользит в это пространство без единого слова в одно мгновение, лишь бы оказаться ближе к Джисону. Ему не кажется, что это может быть чем-то плохим, не тогда, когда жизнь, исходящая от тела младшего, такая хрупкая, чистая и ранимая. Единственная причина, по которой Минхо вообще проявляет осторожность, — это сам Джисон, это его собственная ложь, от которой он отказался в тот самый миг, когда впервые увидел полные щёки и сияющие звёздами глаза младшего. — Можно? — шепчет он, касаясь руки Джисона самым лёгким, почти призрачным прикосновением, а затем его пальцы замирают над телом младшего в следующую секунду — готовые в любой момент отступить, если понадобится. Это было бы трудно, учитывая ту магнетическую силу, которая уже тянет его к этой шёлковой коже, но Минхо знает, что он может быть достаточно сильным ради Джисона. Однако он был бы лжецом, если бы не признал ту волну облегчения, которая накрывает его, когда Джисон коротко кивает, чуть сдвигая руку, чтобы снова коснуться пальцев Минхо.       И это всё, что ему нужно, прежде чем Минхо снова перестраивается, проскальзывая одной рукой под талию Джисона, а второй мягко перекладывая его вес себе на грудь. Он ожидает большего сопротивления, когда пытается ослабить хватку Джисона на подушке, но младший послушно следует за его движениями, даже не думая сопротивляться, — переворачивается, укладывая голову на грудь Минхо, и с такой же силой обхватывает его торс руками. Это доверие, такое безоговорочное и полное, заставляет сердце Минхо сжаться от нежности. — Хочешь поговорить об этом, моя любовь? — начинает Минхо, и его голос едва различим над шёпотом, пока пальцы вырисовывают узоры на руке Джисона. Он не может быть уверен на сто процентов, но тихий вздох, срывающийся с губ младшего, говорит ему, что Джисон, возможно, осознаёт слова, которые Минхо пишет своими прикосновениями. Это их собственный секретный язык, понятный только им двоим. — Я хочу, — бормочет Джисон, утыкаясь лицом ещё глубже в тепло Минхо, его пальцы сжимают ткань худи старшего. — Я просто не знаю, как... с чего начать. — Тебе не нужно долго обдумывать это в голове, Джисони-я. Ты же знаешь, что хён всегда постарается понять тебя, — говорит Минхо, чуть крепче сжимая руку на талии Джисона. Он надеется, что этот жест способен передать всю его искренность, всё его желание быть опорой. — Всё, что у тебя внутри, — выкладывай, я обещаю, я справлюсь, — заканчивает он и целует Джисона в висок, оставляя тишину, чтобы младший мог заполнить её в своём собственном темпе, когда будет готов. — Я... я чувствую себя счастливее, хён, — начинает Джисон, и его голос наполнен такой тоской, что она никак не вяжется со смыслом его слов. Это противоречие разрывает Минхо изнутри, заставляя его сильнее прижимать к себе дрожащее тело.       Минхо знает свои ограничения, знает, что не способен самостоятельно распутать клубок смысла в этих нескольких словах, как бы сильно он ни хотел этого — просто чтобы знать все правильные вещи, которые могли бы облегчить ту тяжесть, что лежит на сердце Джисона. Однако он также знает, что нужно доверять Джисону, знает, что младший сам приведёт его к истинному смыслу, когда будет готов, в своём темпе, даже если Минхо придётся провести какое-то время в мучительных размышлениях без всякого успеха. Это не самый лёгкий процесс, но награда — вкус губ Джисона в их первый поцелуй после того, как они месяцами танцевали на грани чего-то большего, — научила его верить и ждать. — Я чувствую себя счастливее, и я ненавижу это, хён, — голос дрожит рядом с ним, и Минхо чувствует, как Джисон сглатывает очередной готовый сорваться всхлип, чтобы продолжить. — Я не должен чувствовать себя счастливее сейчас, но, чёрт возьми, это так очевидно. — Сонги-я, о чём ты говоришь? Почему ты не должен чувствовать себя счастливым сейчас? — Потому что никто не должен... никто не говорит о том, что чувствует себя счастливее, когда выходит из дома своих родителей и возвращается в своё место далеко отсюда, — хрипло выдавливает он. — Это должно быть грустно. Это должно заставлять тебя тосковать по следующим дням, когда ты сможешь приехать снова. Это должно оставлять тебя с тяжестью в сердце, а не заставлять вздыхать с облегчением, что это наконец закончилось. — Я ненавижу, что не могу чувствовать то же самое, хён, — продолжает Джисон, и его голос становится всё тише с каждым словом, которое вырывается из его страхов. — Мой старший брат... я помню его лицо, когда мы оба спускались к двери в тот день, когда я уезжал. Он так много улыбался, не переставая говорить о том, как он ждёт, чтобы поесть маминой еды, и рассказать обо всех сделках, которые он заключил благодаря советам отца. Даже на второй день, когда я уже ожидал, что он выдохнется от всего этого возбуждения, он всё ещё приветствовал их с той же радостью, с какой вошёл, и я просто... — Сделай глубокий вдох, Сонги-я. У нас впереди целая вечность, — воркует Минхо сквозь всхлипы Джисона, проводя пальцами по его волосам, распутывая каждый узелок. Он надеется, что каждое распутанное движение помогает младшему дышать чуть свободнее, чуть легче, и это единственное, что имеет значение сейчас. — Это звучит по-детски, но я просто завидую ему, — начинает он снова, когда голос стабилизируется достаточно, чтобы говорить. — Всё, что я чувствовал, подходя к той двери, — это страх, что я скажу что-то не то, и вскоре кто-нибудь либо начнёт кричать, либо вообще проигнорирует моё присутствие. Я боялся, что они перестанут слушать меня, если я заговорю о своей музыке, или напомню им, что у меня есть парень, или даже просто засмеюсь слишком громко. Всё это время я просто боялся, и единственный момент, когда я хоть сколько-нибудь приблизился к тому счастью, что было в глазах хёна, был тот самый миг, когда я выходил за дверь. Я был счастлив, когда махал маме на прощание, зная, что не увижу её ещё целый год. Я ненавижу, что не могу чувствовать того, что чувствует мой брат, хотя мы выросли в одном и том же доме. — Джисон-а, только потому, что вы выросли в одном доме, не значит, что ваши жизни сложились одинаково. — Это не имеет смысла, — качает головой Джисон, его волосы ерошатся под пальцами Минхо, прежде чем те спускаются, чтобы коснуться его щеки, стирая свежий след слёз. — Имеет, моя любовь, — шепчет Минхо, нежно стирая новую дорожку слёз большим пальцем. — Это абсолютно имеет смысл. Несмотря на то, что вы выросли в одном доме, ты получил другую версию своих родителей. Ту, которая не смогла поддержать твой интерес к музыке так, как они поощряли брата стать врачом. Ту, которая никогда не проявляла интереса, когда ты рассказывал им о своём парне, или не говорила тебе, какой у тебя красивый смех. — Ты имеешь право хотеть построить свою жизнь вдали от того дома — от них, Сонги-я. — Это кажется слишком трудным, хён, — всхлипывает Джисон.       Минхо требуется вся его выдержка, чтобы не броситься сражаться со всем миром в ту же секунду, потому что он ненавидит этот звук — такой разбитый и далёкий от того смеха, которым Джисон махал ему на прощание. Он ненавидит, что не может просто стереть эту боль взмахом руки. — Это должно быть трудно, — выбирает он сказать вместо этого, делая глубокий вдох, чтобы напомнить себе, что сейчас он якорь не только для себя. — Это место и эти люди — они твой дом. Будет трудно и так, так страшно оставить их позади, но это не значит, что это неправильно. Или что ты не способен на это. Если честно, я думаю, что ты уже отлично справляешься, идя по этому пути. Ты уже сделал самый важный шаг — ты признал свои чувства. — Ты правда так думаешь? — Конечно, — отвечает Минхо без доли секунды колебания. — Ты хорошо справляешься с пугающими вещами, даже лучше меня, если честно. Я же всегда ищу твою руку, когда мы смотрим ужастики, разве нет?

И вот оно — Джисон тихо смеётся над его жалкими попытками пошутить.

      И вот оно — Минхо делает глубокий вдох, позволяя своему обожанию переполнить его. Это проигрышная игра, и он знает это, даже не начиная. — Ты можешь отпустить это, Сонги-я, — продолжает он. — И если когда-нибудь покажется, что это слишком трудно, не волнуйся. Я всегда буду рядом, я прикрою твою спину. Возможно, я не смогу сражаться за тебя, но я обещаю, что буду держать тебя, сколько бы времени это ни заняло. Столько, сколько понадобится. — Это звучит хорошо, хён, — говорит Джисон, и голос его всё ещё пропитан печалью. И всё же в нём проскальзывает что-то похожее на надежду, и Минхо думает, что это чувство перекликается с тем, что пульсирует под его собственной кожей. — Я рад, что это так, потому что я имел в виду каждое слово. — Я знаю. Ты всегда так делаешь. Всегда, — улыбается младший, и эта улыбка намного прекраснее, чем помнит Минхо. Возможно, это просто его мозг затуманил воспоминания с того последнего раза, когда он видел эту улыбку во всей её красе, но Минхо знает, что это не так. Он не думает, что вообще способен удержать в себе сияние Джисона — это сокровище, которое по праву принадлежит всем, кто способен его увидеть, — и не разбить его на миллион осколков, каждый из которых мог бы поддерживать Минхо в его дни, если бы ему когда-нибудь пришлось отпустить этот источник света.       Неудивительно, что он находит себя немного потерявшим дар речи, когда вспоминает всю силу этого сияния. — Ты только в одной вещи ошибаешься, хён, — выдыхает Джисон прерывисто, поворачивая голову, чтобы поцеловать Минхо в челюсть. — Это место — мой дом, они — мои родители, но ты... ты мой настоящий дом.       В комнате повисает тишина, наполненная только их дыханием и биением двух сердец, которые, кажется, бьются в унисон. Минхо чувствует, как слова Джисона проникают в каждую клеточку его тела, разливаясь теплом, которое невозможно описать. Он не знает, что ответить, да и не нужно отвечать — он просто притягивает Джисона ещё ближе, зарываясь носом в его волосы и вдыхая знакомый запах, от которого на душе становится спокойно.       Джисон прав. Дом — это не всегда стены, не всегда место на карте. Дом — это человек, который принимает тебя целиком, со всеми твоими страхами, радостями, неудачами и победами. Дом — это тот, кто держит тебя, когда мир кажется слишком большим и враждебным, кто не задаёт лишних вопросов, когда ты плачешь, и смеётся над твоими шутками, даже когда они совсем не смешные.       Минхо закрывает глаза и позволяет себе просто быть здесь, быть этим домом для Джисона. Он знает, что предстоит ещё много трудных разговоров, много слёз и много ночей, когда они будут лежать вот так, обнявшись, и говорить о том, что болит. Но он также знает, что они справятся. Вместе. Потому что, как бы тяжело ни было, у них есть друг у друга — и этого достаточно, чтобы пережить всё.       В голове Минхо проносится мысль, что он никогда не был так уверен в чём-либо в своей жизни. Он не знает, что их ждёт завтра, через месяц или через год. Но он знает, что будет держать Джисона за руку, куда бы их ни занесло. Он будет слушать, утешать, обнимать и любить — без условий и без страха. И может быть, именно в этом и заключается настоящая смелость — не в том, чтобы быть бесстрашным, а в том, чтобы оставаться рядом, даже когда страшно. — Спасибо, хён, — шепчет Джисон уже почти в сон, его дыхание выравнивается, а тело расслабляется в объятиях Минхо. — За то, что ты всегда здесь. За то, что ты мой дом.       Минхо не отвечает, только целует его в лоб и поправляет одеяло. Он смотрит в потолок, чувствуя, как тяжесть медленно отпускает Джисона, передаваясь ему, но эту тяжесть он готов нести с радостью. Потому что это — его выбор, его любовь, его дом.       И в этой тишине, нарушаемой только мягким дыханием Джисона, Минхо понимает одну простую истину: иногда дом — это не то место, куда ты возвращаешься. Иногда дом — это тот, кто возвращается к тебе. Снова и снова. И Минхо знает, что Джисон всегда будет возвращаться. Потому что их дом — это они сами.       Всё остальное — просто стены. А они — живое доказательство того, что настоящая любовь не ищет крыши над головой. Она сама становится крышей, защищая от всех бурь. И Минхо будет защищать. Всегда.