Любовь людоеда

Средиземноморье встретило их тишиной. Не той тишиной, которая давит на уши и заставляет вздрагивать от каждого шороха, а той, которая успокаивает, обволакивает, стирает границы между реальностью и сном. Она была тёплой, солёной, пропитанной запахом лаванды и кипарисов, и она стала их убежищем. Вилла стояла на утёсе, вдалеке от городов и деревень. Белые стены, терракотовая черепица, увитая плющом веранда, с которой открывался вид на бесконечное море. Дорога сюда вела только одна — узкая, петляющая, скрытая от посторонних глаз магией, которую Джеффри вплёл в саму землю. Ни один маггл не мог найти это место. Ни один маг не мог отследить его. Здесь они были невидимыми. Здесь они были свободными. Гислейн сидела в кресле на веранде. На ней было лёгкое белое платье, которое колыхалось на ветру, и плед, укрывающий её плечи. Солнце клонилось к закату, окрашивая море в золото и багрянец. Она смотрела на горизонт, и её глаза были спокойными, почти прозрачными в этом свете. На её руках, открытых солнечным лучам, виднелись ожоги. Они не были такими страшными, как в первые дни после побега — магия Джеффри и время сделали своё дело, — но они никогда не исчезнут полностью. Глубокие, розовые рубцы, которые тянулись от запястий до локтей, напоминали о том, что она пережила. О том, что она была готова умереть. О том, что он спас её. Она провела пальцами по шрамам и улыбнулась. Это были шрамы любви. Шрамы, которые она носила с гордостью, потому что они были доказательством того, что он пришёл за ней. Что он не бросил её. Что он запрыгнул в огонь, чтобы вытащить её оттуда. — Ты снова смотришь на них, — раздался голос за её спиной. Она обернулась. Джеффри стоял в дверях виллы, держа в руках две чашки с чаем. Он был одет в простую льняную рубашку и брюки — никаких костюмов, никакой показной роскоши. Он выглядел старше, чем тогда, в Министерстве. Седые волосы стали ещё светлее, морщины вокруг глаз глубже. Но его глаза — те самые глаза, которые она видела в ночь их первой встречи, — были всё такими же. Бездонными, тёплыми, полными любви. На его правой руке тоже были ожоги. Они были страшнее, чем у неё — чёрные, обугленные, покрытые рубцами, которые никогда не заживут. Он не скрывал их. Он носил их как символ того, что он готов был гореть за неё. — Я всегда смотрю на них, — ответила Гислейн, принимая чашку. — Они напоминают мне о том, что ты пришёл. — Я всегда прихожу, — он сел в соседнее кресло и взял её за руку. Его пальцы сжались вокруг её запястья, и она почувствовала, как тепло разливается по её телу. — Я всегда буду приходить. Они сидели в тишине, глядя на закат. Чай был горячим, с мёдом и мятой — таким, как она любила. Он всегда помнил, что она любит. Каждую мелочь, каждую деталь, каждое её желание. Он знал её лучше, чем она сама. — Сколько уже прошло? — спросила она, не отрывая взгляда от моря. — С того дня? — Почти год, — ответил он. — Год, две недели и три дня. — Ты считаешь? — Я считаю каждый день, — он поднёс её руку к своим губам и поцеловал шрамы. — Каждый день, который мы прожили вместе, — это подарок. Я не хочу забывать ни одного из них. Гислейн улыбнулась, и на её глаза навернулись слёзы. — Я помню тот день, — сказала она тихо. — Я помню огонь. Я помню, как он жёг мою кожу, как он проникал внутрь меня, как он выжигал меня изнутри. Я была готова умереть. Я была готова сгореть. Но я знала, что ты придёшь. Я знала это с такой уверенностью, как никогда не знала ничего в своей жизни. — Я не мог не прийти, — сказал он, и его голос был низким, почти хриплым. — Ты была в огне. Я должен был вытащить тебя оттуда. Даже если бы мне пришлось сгореть самому. — Ты чуть не сгорел, — она коснулась его руки, провела пальцами по чёрным шрамам. — Твоя рука... она никогда не будет прежней. — Моя рука — ничто, — он сжал её пальцы. — Ты — всё. Я отдал бы обе руки, чтобы спасти тебя. Я отдал бы свою жизнь. Ты знаешь это. — Я знаю, — она посмотрела ему в глаза. — Я всегда знала. Они замолчали. Ветер стих, и море стало гладким, как зеркало. Солнце опускалось всё ниже, окрашивая небо в розовый и фиолетовый. — Что мы будем делать? — спросила она. — Мы не можем оставаться здесь вечно. — Мы можем, — ответил он. — Мы можем оставаться здесь столько, сколько захотим. Мы — призраки, Гислейн. Никто не знает, где мы. Никто не ищет нас. Мы вне закона, вне мира. Только мы вдвоём. — Это наказание? — спросила она, и в её голосе была грусть. — Или счастье? Джеффри посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла описать. Это была нежность, смешанная с болью. Любовь, смешанная с отчаянием. — Это наша любовь, — сказал он. — И она стоит всего мира. Всех страданий, всей боли, всей тьмы. Она стоит того, чтобы жить здесь, прятаться от всего мира, смотреть на закаты и пить чай. Потому что ты — моя вечность, Гислейн. И без тебя я — ничто. — Джеффри, — она положила чашку на столик и повернулась к нему. — Я хочу спросить тебя кое о чём. — Спрашивай, — он тоже поставил чашку и взял её руки в свои. — Ты жалеешь? — спросила она. — О том, что мы сделали? О том, что мы стали такими? О том, что мы выбрали тьму? Он долго смотрел на неё. Затем медленно покачал головой. — Нет, — сказал он. — Я не жалею. Я жалею только о том, что мы не могли быть счастливы по-другому. Что мир не дал нам шанса быть нормальными. Что мы должны были стать чудовищами, чтобы выжить. Но я не жалею о том, что мы стали такими. Потому что если бы мы не стали такими, мы бы не были вместе. — Я тоже не жалею, — сказала она. — Иногда я думаю о тех девочках. О тех, кого мы продали. О тех, кто умер. И мне больно. Мне очень больно. Но я не жалею, что выбрала тебя. Потому что ты — моя жизнь. И без тебя я была бы никем. — Ты никогда не была никем, — он поднял её лицо за подбородок и посмотрел в глаза. — Ты всегда была королевой. Я просто помог тебе это увидеть. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты — единственный, кто видел это, — сказала она. — Ты — единственный, кто увидел меня настоящую. Он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был нежным, почти благоговейным. Он целовал её так, будто она была самым ценным, что у него было. Будто она была его религией. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я тоже тебя люблю, — ответила она. Ночь опустилась на море. Звёзды зажглись на небе, отражаясь в тёмной воде. Они сидели на веранде, укрывшись одним пледом, и смотрели на бесконечное небо. — Расскажи мне о том, что будет, — сказала она. — Когда мы состаримся. Что мы будем делать? — Мы будем сидеть здесь, — сказал он, — и смотреть на море. Мы будем пить чай и вспоминать всё, что пережили. Мы будем смеяться над тем, что было страшно, и плакать над тем, что было больно. Мы будем просто быть. Вместе. — Звучит как мечта, — сказала она. — Это и есть мечта, — ответил он. — Мечта, которая стала реальностью. Она положила голову ему на плечо, и он обнял её. Тёплый ветер играл с её волосами, и она закрыла глаза. — Я хочу, чтобы это никогда не кончалось, — сказала она. — Это никогда не кончится, — сказал он. — Потому что наша любовь — это вечность. Даже когда мы умрём, она останется. В каждом закате, в каждой капле дождя, в каждой ноте ветра. Мы будем жить в ней. Навсегда. Она повернула голову и поцеловала его в щёку. — Ты — мой рай, — сказала она. — И я буду любить тебя до конца своих дней. — А я буду любить тебя до конца своих дней, — ответил он. — И ещё дольше. Они сидели в тишине, слушая, как волны разбиваются о скалы внизу. Где-то далеко, в другой жизни, остались Министерство, авроры, судьи и Круги Очищения. Остались дети с пустыми глазами, которых они продали, и крики, которые они слышали каждую ночь. Осталась тьма, которую они выбрали. Но здесь, на этом утёсе, у этого моря, под этим небом, они были просто людьми. Людьми, которые любили друг друга так сильно, что готовы были сжечь мир. Людьми, которые нашли свой рай в аду, который они создали сами. Они не заслуживали прощения. Они не искали его. Они искали только друг друга. И они нашли. Гислейн посмотрела на шрамы на своих руках и улыбнулась. Это были шрамы любви. Шрамы, которые она носила с гордостью. Шрамы, которые напоминали ей о том, что он пришёл за ней. Она взяла его руку и поцеловала обожжённую кожу. — Ты — мой герой, — сказала она. — Мой тёмный, уродливый, прекрасный герой. — А ты — моя богиня, — ответил он. — Моя жестокая, нежная, бесконечная богиня. Они смотрели на звёзды, и мир затихал вокруг них. Море шептало свои тайны, ветер пел свои песни, и они были вместе. Навсегда. Где-то там, в Министерстве магии, Гермиона Грейнджер стояла на крыше и смотрела на закат. В её руках была пустая папка с делом. Рядом с ней стоял Драко Малфой, держа её за руку. Они не знали, где Эпштейн и Гислейн. Они не знали, живы ли они, счастливы ли они, страдают ли они. Но они чувствовали, что где-то далеко, две души смотрят на такой же закат и пьют чай. И в этом была странная, горькая, но настоящая справедливость. Справедливость, которая не могла быть заключена в законы и приговоры. Справедливость, которая жила в сердцах людей, которые любили друг друга даже в аду.