Подойти

Бакуго не знал, что сказать. Он просто сидел в стороне, из-под своих тяжёлых от недосыпа век смотрел на Изуку. Весь вечер. Но не подходил. Вокруг была шумиха, все очень ждали Мидорию. Оно и понятно, сердце класса. Бакуго думал об этом как-то отдалённо, на уровне подсознания, пока его основной мозговой отдел размышлял о другом. После извинений он чувствовал себя странно. Помнил тот опустошённый взгляд Изуку и его падение прямо в руки. Как забавно, для успокоения сердца Деку надо было всего лишь раз схватить его своими руками, обхватить и поддержать, а потом донести до дома. Если бы он сделал так в детстве, то многие вещи сейчас были бы другие. И Изуку мог бы не уйти, отбросив их всех, чтобы в одиночку нести груз Одного-за-Всех. Деку опрометчиво думал, что его главная роль — вечный страдалец. Но это устаревшая философия, которую уже надо сжечь к чертям собачьим. Сам Бакуго чувствовал себя странно. Все слова действительно покинули голову, он боялся вспугнуть Изуку, словно избитого зверя. Смотрел на него, зашуганного и потерянного, неловкого. Бакуго было страшно и странно от этого, ведь Деку напоминал себя в детстве. Правда, во взгляде всё ещё оставалась та сила и стержень, которые горели в нём с каждым днём всё сильнее. По нему было видно, что если понадобится, то подскачет и побежит на другой конец Японии, чтобы сразиться с Шигараки. Люди вокруг не обращали на него внимание, ну и слава богу. Только Всемогущий заходил, спросил у Бакуго, как тот. Кацуки не дал внятного ответа, но всё было понятно по взгляду. По жалкому взгляду, что полон сожалений. Тогда Тошинори просто положил ему руку на плечо и молча улыбнулся. Словно всё понимает. И даже больше. Везёт, потому что Кацуки не понимал в этом рушащемся, но застывшем в моменте мире ничего. И самое главное, Бакуго понимал, что Изуку прокручивал в своей голове миллионы мыслей, которые обвиняли его самого. Что, если бы он был достаточно силён, достаточно умён или больше старался — этого бы не было. Кацуки тоже мог сделать намного больше, если бы начал раньше. Если бы давно убрал свою гордость, если бы вырос. Поэтому надо было подойти к нему, сказать что-то. Но Бакуго не умеет успокаивать, не знает, что сказать. С самого раннего детства всё решали крик и кулаки. Но, на самом деле, это всё — оправдания собственной слабости и неспособности переступить себя. Ладони покрывались потом. Ему просто стыдно. Да… Стыдно. За что? Сам не понимает. Неловкость, стыд, страх. За прошлого себя. И нынешнего тоже. Грудь сковывалась еловыми ветками. Но эти глаза пугают. Те глаза, которые он увидел тогда. С синяками под ними, пустотой и усталостью. Мидория никогда не был таким, даже после самых изматывающих тренировок, где он ломал кости. Его просто будто не стало. Был, был и исчез. Всегда всё ломалось, кроме души. Но в этот раз иначе. Умер. Звонкая мысль, забивающая гвоздь прямо в голову. К Деку постоянно подходили ребята, кормили и расспрашивали. Про Один-за-Всех в том числе. Хотя его надо было оставить в покое, что и сделал самый умный из них — Бакуго. Отговорка. Подойти хотелось, но не получалось. Когда Мидория уснул на диване, Тодороки накрыл его пледом. Спасибо, додумался. Потому что Кацуки не додумался. Он вообще до многого не додумывался и многого не понимал. И после этого Бакуго хотел стать близким для Мидории. Для Изуку все особенные, но Бакуго… Бакуго хотел быть другим особенным. Реально особенным, а не просто важным, как и все из класса А. Как и все живые люди, существа. Хотел быть реально близок. Где не только Изуку играет роль подушки, но и сам Бакуго. Хотелось помочь, но он не знал чем. Хотелось поговорить, но он не знал о чём. Хотелось стать ближе, но он не знал как. Нога тряслась, руки на груди сжимались сильнее. Когда все ушли спать по комнатам, оставив Изуку спать в гостиной, это выглядело смешно. Смертник только недавно вырывался из их лап и пытался сбежать обратно в свою ссылку, а они так спокойно его здесь оставили. Ещё и побитого и уставшего. Могли бы хоть до комнаты донести. Этот чёртов Изуку мог сбежать через окно в любой момент. Идиоты. Бакуго не идиот. Подхватил парня на руки и потащил в комнату. На спине не потащить, придётся будить. Когда Кацуки взял Мидорию на руки, тот что-то пробормотал, но не проснулся. Слишком устал. Тело Изуку казалось лёгким, костлявым и очень холодным, словно он истратил все силы на своё собственное существование. Хотя в нём было скрыто больше силы, чем в самом Кацуки. Но холод бил по разгорячённым рукам Бакуго больше, чем любые слова и мысли. Мир сломался тогда, когда оказался сломленным Мидория. Он толкнул дверь в комнату плечом, уложил Изуку в кровать и накрыл одеялом. Ушёл не сразу. Посмотрел на парня какое-то время. Может стоять так близко только тогда, когда Мидория в отключке. Глупо. — Извини, — он повторил ещё раз это в пустоту. Изуку не слышал, Бакуго сказал для себя. После этого он ушёл. Перед уходом открыл окно на проветривание, сам втянув ночного воздуха в лёгкие. Когда он вернулся в гостиную, то подумал, что сделал ошибку. Изуку мог замёрзнуть. Или выпрыгнуть в чёртово окно, опять разослав всем идиотские письма. В голове был холод уставшего тела, которое мог поддержать кто угодно, но никто не мог защитить от целого мира. Этот взгляд всех на Изуку снизу вверх. Он был символом, значит не был человеком. Много кто не понимал, что именно ему было нужно. Каждый знал, что надо помочь. Каждый хотел помочь. Но каждый смотрел на это не так, как нужно. Настоящая трагедия Изуку в том, что он готов исчезнуть незаметно для окружающих, под их аплодисменты. Бакуго отказывается быть частью толпы, которая празднует его самопожертвование. Ему не нужны эти жертвы, геройство и всё остальное. Ему нужен человек, а не герой. И именно Изуку, а не кто-то другой. Потому что остальные не такие. С ними нельзя соревноваться. Они не жертвуют собой так, как он. В гостиной было холодно и одиноко, чувство безопасности просто исчезло. Сейчас не играло роли вообще ничего. Ни тупой Шигараки, ни класс А, который спрятался за стенами и уснул, бросив героя. Ни Всемогущий. Всё это просто было не нужно. Изуку был там. В комнате. А Бакуго здесь. Так близко и так далеко. Как и всегда. Сейчас их отделяет не только стена, но и прошлое. Кацуки вышел на улицу, достал из кармана пачку сигарет. Его маленькая тайна от всего мира. Сигареты воняют, но он их перебивает нитроглицерином. Курить Бакуго начал месяц назад, когда Изуку отправил письмо и ушёл. Первый секрет за долгое время, который они со Всемогущим оставили в тайне. Он был за здоровый образ жизни и всё такое, но ситуация была настолько внештатной, что Бакуго пришлось ослабить свою хватку и взять то, что убивало. Иных способов отвлечься он не видел. Казалось бы, Бакуго много чего натворил. Но меньше осознал. Ему был понятен мотив его поступков, но не хватало осознания того, как их исправить и как жить дальше. Как вести себя? Нет, он понимал, что надо просто перестать травить Изуку, но ведь это не может так легко взять и… Исчезнуть. Весь этот барьер, который Бакуго выстроил. Собственноручно. Он сжёг сигарету взрывом и пошёл обратно к Изуку, всё-таки ему не давало покоя открытое окно. Бакуго тут, конечно, патрулирует местность, но шустрый заяц может сбежать очень и очень быстро. А ещё бесшумно. И Бакуго сомневается, что его удастся поймать в этот раз. Все спали, он бесшумно прошёл к нужной двери. Долго думал прежде, чем войти. Сжал кулаки, смотрел в тёмное дерево, словно в бесконечность. Он боялся обычной двери, которую можно было легко открыть, если бы было желание. Зашёл, а во тьме сверкают зелёные глаза. Бакуго ничего не понимает, пока не видит, как взгляд чёртового Мидории смотрит на открытое окно, а тело покрывается молниями. — Ты что, охренел?! — взрывается Бакуго и подлетает к окну, перекрывая то собой. — Выйдешь отсюда — сдохнешь, уяснил? Изуку удивлённо смотрит на него, Бакуго думает, что надо было быть помягче, но истинная натура вырывалась. Холод. Страх. — Извини, — Кацуки отводит взгляд, — я испугался. Молчание. — Испугался? Не думал, что ты способен на такое, — хмыкнул Мидория, в этом не было злого умысла, но Кацуки увидел в этом нечто большее. Бакуго поджал губы. Прежде, чем он хотел ответить, Мидория говорит: — Это что за запах? Сигареты? Ты куришь? — удивлённо всматривается в лицо Бакуго Изуку. Кацуки злится. — Это серьёзно то, что беспокоит тебя больше всего? Когда мы тебя забрали из чёртового ада? Это звучало жутко несправедливо. Было такое ощущение, словно Изуку вообще не ощущал своего положения. И не ощущал того, что сделал за этот месяц. Не понимая условий, которые ему пришлось пережить. Будто он и дальше играет роль не человека. — Это просто единственное, что сейчас возвращает меня к реальности, — как-то отстранённо и задумчиво улыбается Изуку. Пару часов назад он грубым голосом говорил ему уйти с его пути. Недавно он тонул в заботе одноклассников, стерильной чистоте, но это его не возвращало. Не давало нужных ощущений. Словно это было фальшивкой или картиной, которая не принадлежит ему. Улыбка Изуку была натянутой, такой же в спешке слепленной картиной, которую хотелось размазать к чертям. Возможно, в своей обычности и отсранённости Изуку искал ощущение жизни. — Спасибо, что не начал сыпаться извинениями. — Как ребята? Как обстанов… — Никак, не до этого сейчас, Изуку. Просто лежи спокойно и ни о чём не думай, тут куча защитников, которые оберегут тебя от всех, — Бакуго садится на пол, прислоняясь к кровати. — Зачем ты пришёл? Зачем? Бакуго мог ответить миллионом причин. Но ему не хватало умения сформулировать их, сказать собственным ртом и не испытать стыд и смущение. Но после того извинения в дождливый день одна из многих стен рухнула, поэтому в нём были силы ещё на несколько шагов, которые ему приходится выдавливать из себя. — Переживал, очевидно же, — хмурится Бакуго. — Я уже говорил, у меня есть понимание своего идиотизма. Я жду того, что ты меня простишь, жду твоего ответа, но не требую этого мгновенно и понимаю, что от одного такого «прости» ничего не поменяется. Я знаю, что если мы будем сыпаться извинениями, не обсуждая ничего на более глубоком уровне — будет дерьмово. Мы ни к чему не придём, никогда в этой блядской жизни. — Вау… Каччан, ты… Можешь говорить такое. Бакуго хотел саркастично отве… — Да представь себе, я был в таком же ахуе, когда ты стал городским мстителем в Заячьем капюшоне с мёртвым взглядом! Браво. Ответил саркастично. А потом замолчал. Под невинный смех Изуку. Было пусто. Больно. Пот тёк. Пах нитроглицерин. И сигареты. Господи, как он вообще сломался под ними, просто увидел, как однажды Серо курит, и взял у него одну. Он подавился, закашлялся и поклялся больше не брать эту пакость в рот. От Изуку был запах шампуня и мыла. — Изуку, ты не сбежишь? Вопрос прозвучал в воздух. Мидория смотрел в окно. — Разве вы отпустите меня? Звучало так, будто он отпустил все попытки бегства. Но зелёные искры, что держались на его измотанном теле, говорили об обратном. — За себя ручаюсь. За других… Тоже. Они пусть и кучка идиотов, но никогда не отпустят тебя. — Ну, вот и славно, — улыбается Изуку. — Знаешь, Каччан, иногда мне кажется, что я не заслуживаю этого всего. Не ощущаю себя самим собой. Словно проживаю чужую жизнь. Забавно, да? До сих пор не верю, что Один-за-Всех принадлежит мне. Бакуго хмурится. Он надеется, что эти депрессивные мысли подкидывает не его шизофрения в виде остальных владельцев Один-за-Всех. — Ты… Изуку, ты застрял в образе героя. И многие в тебе не видят человека, так что ты сам перестал ощущать себя живым. Наверное, чтобы разорвать этот порочный круг, пора спуститься на землю, — Кацуки молчит несколько секунд, — если что, я сам спущу тебя на землю. И в небо отправишься ты только с кем-то из нас, лучше со мной, потому что, например, тододебилу я не доверяю, Урарака хреново управляет способностью, Иида просто тупой… Слова неслись, больше походили на смутный поток мыслей. Бакуго плохо соображал, что вообще нёс, кого оскорблял и было ли это серьёзно. Ему надо было хоть как-то самого себя вернуть к реальности, потому что этот живой мертвец на кровати убивал его самого и перекрывал воздух к лёгким. Этот чистый запах от Изуку, за которым скрывались кровь и слёзы, которые он пролил лишь под конец битвы, впивались в его разум и грудь. — Каччан, я, может, и плохой герой, который бросает друзей, но это точно не маска. Я делаю это искренне. — Изуку, ты величайший герой. Мой герой, — пауза, — которым я восхищался всю свою жизнь. Дело в твоей этой самой искренности, ты забываешь о самом себе. Ты… — не знает, что сказать, не знает как что-либо делать. Голова случайно коснулась руки Изуку, пришло настоящее осознание того, что сбежавший парень вернулся обратно. Он здесь и пока что дышит. Тело напряглось, слова исчезли, появился пот от волнения на ладонях. Задрожали ноги и ресницы. Стало холодно. Тепло. Нужно тепло. Он резко и неумело припечатался к губам. Бакуго кое-как нашёл опору, чуть не упал, но дотянулся. Разве это входит в понятие «мой герой»? Господи, хоть бы он не сбежал после этого. Да, Бакуго, бинго, после такого этот задрот точно сбежит. Кацуки закрыл глаза, почувствовал холодные губы, действительно, словно парень был уже не живой. Словно эта сказка вокруг не спасёт его, потому что все его мысли о победе. Но не такой, как у Бакуго, а такой, которая заполнена чернотой и кровью, которая разрушит самого Деку и близких ему людей. Изуку не двигался и, кажется, вообще не дышал. Он впал в ступор, его руки задрожали. Бакуго чувствовал, уже проклял себя двести раз, обматерил так, что дьявол позавидует. Он отодвинулся, Изуку смотрел на него пустым взглядом, будто он сломал в нём остатки живого, губы Мидории сжались, глаза сузились, и он обессиленно уткнулся в плечо Бакуго, которое, видимо, ошибочно посчитал безопасным. А потом, чтобы Бакуго ничего не сказал, Изуку опять поцеловал его. Эта потерянность смущала их двоих, он уверен. Но только это давало ощущение того, что мир всё ещё существует и он всё ещё так же абсурден. Возможно, это было единственным способом выразить хоть что-то в этой погибшей тишине. Изуку взял руку Кацуки и потянул того на кровать. К себе, на вершину. Чтобы быть вместе. Бакуго просто расплавился от усталости и стресса, поэтому покорно лёг рядом, готовый запросто отрубиться. Но он держался за то, чтобы спасти человека рядом с собой и их будущее. Бакуго ложится рядом на бок, обнимает второй рукой Изуку и думает о том, что действует инстинктивно. Научиться у него времени не было. У Деку видимо тоже. Спустя время ступора и кубических метров воздуха, что проникли в лёгкие, Мидория спрашивает. — Что это значит, Каччан? — Тебя серьёзно это волнует? — в какой раз говорит Бакуго. — Ты месяц жрал землю, спал в крови, общался с побитым Ястребом, Старателем и Джинсом по видеосвязи и спрашиваешь, что это значит? Я не собираюсь тут тебе изъяснять теорию чувств, я слишком тупой и глухой для этого. — Каччан, но… Поцелуй? Я просто запутался, ты же меня всегда ненавидел. Всё-таки это… Это… — взгляд замутнённый и потерянный. Бакуго ошибочно полагал, что Изуку вернулся на землю. — Я тебе говорил. Я не ненавидел тебя. Я ненавидел твой взгляд, который знал наперёд, что ты будешь вытаскивать меня со дна. Я ненавидел то, что ты, беспричудный, бросаешься в пекло. Это бесило. И бесит до сих пор. Ты, блять, заебал меня жертвовать собой. Изуку усмехнулся. — Знаешь, это так непривычно. Когда я был там, все предыдущие герои не спрашивали о том, как я. Все думали о Шигараки, в том числе и я. Как спасти его. Как спасти всех. — Потому что те герои — кучка жертвенников, мертвецов, которые бросили свои семьи. И эти семьи их возненавидели. Я не хочу такого финала. Мне плевать на Шигараки, на этот блядский мир. Потом его убьём как-нибудь, да, убьём. Герой в первую очередь должен спасти себя, чтобы спасти ещё больше людей. Мидория отвёл взгляд. Бакуго сильнее сжал его футболку. Никуда он не уйдёт. Только с ним. — Как же ты плохо выражаешь свои чувства, столько мата, — смеётся Изуку. Бакуго надеется, что это не нервный смех. — Лучше уж так, чем как те придурки, которые просто машут ручкой тебе из окон академии и надеются на лучшее. Я заебался ждать. Если надо, сам тебя притащу. Достану с того света. А если не получится, отправлюсь туда и достану оттуда нас двоих. — Как романтично, — тянет Изуку. — Но… Я не откажусь. Шигараки… надо… уничтожить, — его тело. И спасти душу. Это могу сделать только я, — он звучал как одержимый. Все его мысли сводились к этому, даже после больного поступка Бакуго и всех его речей. Бакуго взрывается, от разумности, что была где-то там, вдалеке, не осталось и следа. Взрывы забили её до смерти. — Твою мать, чёртов Деку! Ты какого хрена такой упрямый?! Я не понимаю, у тебя мечта о том, чтобы весь этот дурацкий класс А, который готов сдохнуть за тебя, горько плакал на твоих похоронах и посмертно наградил героем?! Так вот, блять, Изуку, я тебе открою тайну. О тебе напишут одну строчку в учебнике и забудут. А ты уже ничего не сможешь исправить. Блять, тебе меньше 18, ты что хоть в этой жизни видел? Мои побои? Морально изуродованных людей? Сука, я же, блять, готов убить за то, чтобы мы все выжили, кого угодно. Даже если это герой. Только… — он впервые ощутил, что его горло хрипит, только сейчас осознал, что стоит над Изуку. И… К глазам идёт что-то влажное и горячее, что он может с трудом сдержать. — Останься здесь. Останься с нами. Останься со мной. Ты спасёшь меня. Он молчит. Потом продолжает. — Посмотри на свои руки, на грязь, застывшую под ногтями. Переломанные кости. Изуку тоже молчит. Тишина в комнате стала настолько осязаемой, что казалось, её можно потрогать. Бакуго тяжело и хрипло дышал, его плечи подрагивали, а ладони, всё ещё пахнущие нитроглицерином, судорожно сжимали ткань простыни по обе стороны от головы Изуку. Его собственные слова — эта отчаянная, выдавленная сквозь зубы просьба остаться — глухо висели в темноте. Мидория замер. Его взгляд, секунду назад заклинивший на открытом окне и навязчивой, пугающей мысли о спасении души Шигараки, наконец-то сфокусировался на Кацуки. Зелёные молнии «Одного-за-Всех» медленно угасли на его коже, больше не ошпаривая руки Бакуго остаточным разрядом. Изуку смотрел на Каччана — на свой вечный символ победы, который сейчас навис над ним со сжатыми губами и влажными от сдерживаемых слёз глазами. Эта тотальная, сокрушительная искренность Кацуки ударила по Мидории сильнее, чем любой удар врага. Весь его выжженный в подсознании сценарий «я должен умереть ради общего блага» затрещал по швам. Он вдруг ясно увидел: его безмолвное самопожертвование не спасает тех, кто ему дорог. Оно их ломает. — Каччан… — тихо, почти беззвучно позвал Изуку. Его костлявые руки приподнялись и слабо, но упрямо ухватились за воротник куртки Бакуго, потянув его на себя. Кацуки не стал сопротивляться. Вся его ярость и напускная гордость были сожжены дотла. Он обессиленно рухнул рядом на бок, намертво сгребая Деку в охапку и прижимая к своей груди. Больше не было никаких едких подколов, метафор и глупых дебатов. Только тяжёлое, рваное дыхание двоих подростков, которых война слишком рано заставила повзрослеть. — Я не уйду, — прошептал Мидория в плечо Бакуго. Его пальцы судорожно сжались на чужой спине, и плечи наконец-то мелко, а затем и крупно задрожали. Напряжение, державшее его в узде целый месяц одинокого ада, окончательно лопнуло, уступая место чистым, человеческим слезам выгорания. — Я останусь. Здесь. Бакуго ничего не ответил, лишь сильнее сжал хватку, утыкаясь носом в его волосы, всё ещё хранящие чистый запах мыла. Завтра им придётся смотреть в глаза классу А, завтра мир за стенами академии всё ещё будет лежать в руинах, а Шигараки никуда не исчезнет. Но сегодня чёртов Деку остался на земле. И Бакуго его больше не отпустит.