Следы от поводьев

— Ты никогда не принесёшь в семью почёта! — кричала, словно ополоумевшая бабка, сваха. Утирая слёзы рукавом нарядного платья, Мулан выбежала из её домика, кажется, за одно мгновение добравшись до дома — не для того, чтобы искать утешения на руках сердобольной матери. Запрыгнув на своего коня, она хлёстко ударила его по бокам и помчалась прочь, к горам. Солнце клонилось к западу, когда Хан покинул деревню, послушно мчась во весь опор, как будто чувствовал настроение хозяйки. Ветер растрепал старательно причесанные волосы, больно хлестал Мулан по лицу, ноги затекли — без седла и стремян вжимающиеся в бока коня, — как затекли и руки, крепко вцепившиеся в чёрную гриву. Лишь когда солнце совсем скрылось и тень опустилась на землю, Хан замедлил ход, покрывшись потом. Мулан более не подгоняла его — собственные её силы были на исходе. Обняв коня за шею, она тихо плакала, смешивая соленые слёзы с потом коня, разделяя усталость на двоих — или умножая её? В конце концов Хан остановился совсем, зафыркал и аккуратно потряс головой, привлекая внимание хозяйки. Выдохшись, Мулан едва нашла силы поднять голову и посмотреть в чернеющие предгорья. Она подобралась, когда увидела слабый огонёк шагах в ста от себя и большую тёмную фигуру, сидящую рядом. Оглянувшись на деревню, оставшуюся далеко позади, она недолго думая слезла с коня и, положив руку ему на шею, пошла вперёд. Если человек опасен, она всегда успеет вскочить на коня и умчаться прочь. Тем более что лошадь у человека она не могла увидеть, как ни смотрела. Огонь тихо потрескивал, на палке жарилось какое-то мясо. Пахло вкусно и от голода — ведь за целый день она даже зёрнышка риса не съела — у неё заурчал желудок. Похоже, что мужчина услышал этот звук, потому как хмыкнул и жестом пригласил сесть. Похлопав Хана по шее, Мулан осторожно подошла к костру и села рядом с незнакомцем. — Здесь недалеко деревня, — сказала она. — Вы могли бы найти приют там. Мужчина в ответ лишь хмыкнул. — Ты поэтому так бежала оттуда? — Мулан почувствовала привычный, неприятный жар стыда и поджала губы, направив взгляд в сторону. На глаза попался какой-то бутыль. — Можно умыться? — слёзы высохли и теперь неприятно стягивали лицо. Мужчина пожал плечами, встал, помог подняться девушке и, отойдя чуть в сторону, полил водой на подставленные тонкие руки. Подсказки на предплечьях смазались и расплылись — она спрятала их за рукавами. Умывшись, Мулан почувствовала себя лучше, хотя в голове всё ещё отдавались эхом слова сварливой старухи-свахи. — У тебя руки не китаянки. — На её вопросительный взгляд — рот был набит вкусным жареным мясом — он кратко пояснил. — Такие мозоли бывают от труда, что у вас считают мужским. Тогда впервые Мулан почувствовала на себе его прямой взгляд. Всполохи костра отражались в его глазах и она едва могла сдержать себя на месте, чтобы не отвести глаз и не спрятаться он него. Да, она была единственным ребёнком, к тому же девочкой, и многие мужские дела достались ей. Она не роптала — отец и без того болел после давней войны. — Я никогда не выйду замуж, — пожаловалась она со вздохом. — Значит, ваши мужчины и впрямь слепое дурачьё, — хмыкнул он. Голос его звучал тихо, но был похож на рычание горного зверя. Он весь был похож на какое-то дикое создание, духа, но слова его были приятны, и с удивлением Мулан почувствовала, как глаза её защипало. Они замолчали. Слышалось редкое пофыркиванье коня, стрёкот насекомых и тихий треск костра. Она чувствовала себя грязной — растрёпанные волосы, мокрая от пота одежда, руки с небольшими — пока ещё — мозолями, а незнакомый мужчина глухой ночью говорил ей слова, которые приятно согревали что-то внутри неё. О, ни семья, ни сваха однозначно не одобрили бы её поведения, но именно сейчас их мнения почему-то казались далёкими и неважными. — Мне кажется, я всё равно не принесу честь и почёт своей семье, — сдерживая слёзы, поделилась Мулан. Мужчина мягким движением повернул к себе её лицо, склонился, осторожно поцеловал в лоб и глубоко вдохнул запах волос, на которых всё ещё сохранялся след от душистых масел, которыми сегодня омывали Мулан. — Вот моё тебе благословение на удачу, — серьёзно сказал он, и Мулан поверила — как не верила никогда и ни во что прежде. Они проговорили до тех пор, пока звёзды, усыпавшие небо, не скрылись, а на востоке не забрезжил первый свет. Лишь тогда Мулан решительно встала, а мужчина подвёл ей коня, прежде кинув на него какой-то плед. Оседлав коня, Мулан замешкалась, а после положила свою чуть дрожащую руку на его щёку, склонилась — волосы упали вперёд, спрятав их обоих, — но так и не решилась коснуться, лишь опалила дыханием его губы. — А вот моё благословение тебе, — сквозь пышущие жаром щёки сказала она, хлестнула Хана и умчалась прочь, не посмев оглянуться.

***

Война с гуннами закончилась соглашением, цена которого была известна лишь нескольким людям за закрытой дверью императорского дворца. Мулан, ставшей новым символом Китая, возложили на плечи ещё одну роль — более символическую, чем действительно значимую — быть мировым послом в царство гуннов. Империя называла её так, но на деле она лишь перевозила бумаги от двора к двору. Её волосы отросли — ещё не достигли прежней длины, но уже доставали до пояса и собирались в тугую сложную причёску. Она уже не боялась разоблачения, не боялась не выйти замуж, не боялась опозорить семью — почёт, который она принесла, был так велик, что его хватило бы и на внуков, и правнуков. Спина её была прямая, одежда более никогда не была порванной или испачканной, конь был хорошо откормлен, быстр и всегда по первому же её требованию запряжён. Стоило её отряду въехать в гуннский аул, матери попрятали своих детей в юртах. Всё реже до неё долетал полный злой и бессильной обиды шёпоток — Снежная ведьма, — но даже силами шанью он не мог исчезнуть совсем: солдаты пали на горном перевале, но оставили жгучую ярость в сердцах матерей, жён, детей. Иногда ей казалось, что император использовал её как насмешку и устрашение: вот, что будет, если вы вновь решите напасть на Империю. — Госпожа Фа, — почти пропел шанью. — Рад нашей новой встрече, — он привычно протянул свою большую и жёсткую руку, закалённую в боях и огнях, для рукопожатия. Она протянула в ответ. Длинные рукава ханьфу скрывали её руки, хоть в том уже и не было нужды. — Шанью, — негромко ответила она, не зашипев от боли, когда его рука слишком сильно сжала её, уже отвыкающую от ежедневного напряжения. Глаза его озорно блестнули. Вот уже почти год как жизнь Мулан состояла в регулярных визитах: каждый месяц она ездила к шанью с какими-то императорскими бумажками, полторы-две недели была его почётной гостьей, которую развлекали по приказу сестра шанью, а то и он сам. После возвращалась в Императорский дворец, передавала бумаги от гуннов, чахла в своих покоях — едва ли можно найти более женское дело. Иногда ей разрешалось посетить родителей, но визит превращался в какое-то сумасшествие. Родня едва не тряслась перед ней и её значимостью, не позволяя даже просто насыпать курам зерна — разве это достойное занятие для Имперского посла. И она с горечью вновь бежала во дворец, встречала натянутые улыбки придворных и их же неодобрительный взгяд — как посмела женщина стать воином! — и в конце концов скрывалась ото всех в отведённых ей покоях. С недавних пор её основным занятием стало вышивание — это не возбранялось и к тому же по всем традициям ей нужно было подарить будущему мужу собственное рукоделие. Передав шанью бумаги, она знакомым путём направилась в свои покои здесь, чтобы отдохнуть после долгого пути, а вечером оказаться увлечённой кем-то куда-то. На этот раз помимо Тумар и Эрнака — кажется, единственных гуннов, что не питали к ней неприязни — с ней поехал и сам Шанью. Вечером они не охотились, однако с большой охотой провожали гостью к небольшому озерцу невдалеке от аула, чтобы та могла расслабиться. Нередко они оставались ночевать и вели у костра тихие разговоры — о будущем, о прошлом, о легендах. Сегодняшняя ночь мало отличалась от других. Остудив голову и ноги в озере, Мулан вернулась к разведённому костру, вокруг которого уже расстелили кошму. Гунны негромко разговаривали, а, увидев её, не вздрогнули, а перешли на китайский, знакомый ей язык. Она только начала понимать гуннский и этого было мало для того, чтобы поддерживать разговор. — Сегодня вода тёплая, правда же, госпожа Фа? — спросила Тумар, с хитрой улыбкой поглядывая на мужчин. — Я — Мулан, Тумар, — фыркнула девушка и села на свободное место между Тумар и шаньюем. — Да, тёплая. — Как парное молоко? — поддержал Эрнак. Мулан пожала плечами. — Э, да наша госпожа сегодня неприветлива, — пожаловалась нарочито громко Тумар Эрнаку, за что получила локтём в бок от соседки. — Это всё от хмурости господина, — со знающим видом ответил Эрнак. — Или она воды в рот набрала? Молодые гунны засмеялись, не сдержала улыбку и Мулан, Шанью усмехнулся тоже. — Так что с тобой, о Снежная ведьма? Мулан вздрогнула от прозвища, которым наградили её гунны, и повела плечами, стряхивая наваждение — горный перевал решил исход войны, закончившейся перемирием, на горном перевале узнала она шанью по горящим глазам — а она-то думала тогда, в первую встречу, что это пламя в глазах отражается. В голову лезли ненужные мысли. — Нынче я завершаю миссию и выхожу замуж, — ответила Мулан, вновь пожав плечами. В тихой степи лишь потрескивал огонь, да кричала какая-то озёрная птица. — Любишь его? — негромко спросила Тумар, бросив короткий взгляд на Эрнака и шанью — позволит ли брат самой выбрать мужа? — Он был моим командиром, — она вновь пожала плечами, не отрывая глаз от пляшущего огня. Тумар замолчала, начиная злиться на себя, что начала этот разговор, и на мужчин, что молчали, смотря куда-то в стороны, словно бараны. — Полагаю, теперь ваша очередь искупаться, Тумар? — прервала глухую тишину Мулан, поднимая на девушку весёлый взгляд. — Или ты сегодня без своего орла степного? Тумар переглянулась с Эрнаком, что-то прокричала на гуннском. Подхватила камчу и погнала парня к озеру. — Мне кажется, они и со мной-то гуляют, чтобы самим побаловать, — поделилась с шаньюем Мулан. — Могла бы брать одну Тумар. — Зачем? Им весело — и мне от того радость, — с улыбкой сказала она, наблюдая, как исчезают их фигурки. Мулан откинулась назад и упала на спину, прежде вынув шпильку из волос, распуская тугой пучок. Рассыпавшиеся молочной дорогой звёзды ярко освещали сегодняшнюю ночь. Треск костра и горький запах степных трав. Мулан хотела запомнить эту ночь — одну из немногих действительно хороших. — Помнится, ты расстраивалась, что не сможешь выйти замуж, — пророкотал вдруг шанью. Мулан вспыхнула, будто вновь стала той девчонкой. Меньше двух лет, а ей всё кажется, будто прошла целая жизнь. — И что не принесу почёт в семью. — Значит, моё благословение сработало. Как думаешь, сработает, если я завтра поцелую Тархана? Мулан рассмеялась, представив лицо правой руки шаньюя — крупного, словно бык, бородатого и усатого воина, который, кажется, отвечал за все военные действия гуннского царства. Она вдруг посмурнела. — Собираешься в новый поход? — Усуни слишком зазнались. — Погибнет много людей, — она поджала губы. — Столько, сколько потребуется, — твёрдым голосом ответил шанью. Она помнила — будто в насмешку самой себе, — что была той, кто привёл два государства к шаткому перемирию. А ещё она знала, что усуням не выдержать напора свистящих стрел гуннов, секрет которых шанью так и не раскрыл. Она усвоила, что гунны, а их правитель особенно, не могут оставаться на одном месте, не могут удовлетвориться одним завоеванием. Кочевые племена во все времена сражались с кем-то: с соседями или сами с собой. Если что-то и могло их удержать на одно месте, это что-то было ещё неизвестно миру. Мулан была хорошим воином, но она не любила войны, оставляющие после себя лишь измученных женщин, рыдающих на пепелищах. Она провела рукой по лицу, прогоняя ненужные сейчас мысли. — А моё? — вдруг спросила Мулан. — Хм? — Моё благословение, — тихо пробормотала она, чувствуя, как лицо бросает в жар, а сердце сильнее бьётся о рёбра. Сжав руки, она продолжала с упорством вглядываться в звёзды, ожидая ответа. — Я не женился. — Мулан могла поклясться, что гунн пожал плечами и улыбнулся. — Но дунху и юэчьжи подчинились мне. Китай… — Она быстро кивнула, позволив не договаривать. Крики молодых гуннов становились громче — они возвращались. Мулан, не дав себе подумать, поднялась на локтях, схватила шанью за меховую накидку и притянула к себе, быстро поцеловав в лоб, а затем вновь упала на кошму. Мужчина замер на несколько мгновений, а после тихо хмыкнул. — Хочешь, чтобы я тоже женился? — Мулан улыбнулась и промолчала. — Ты — Снежная Ведьма! Вода после тебя и впрямь ледяная! — Эрнак показательно растирал свои плечи, за что лишний раз получил камчой по спине и вскрикнул. Тумар что-то проворчала в ответ и фыркнула, присаживаясь у костра. Мулан закрыла глаза, слабо прислушиваясь к стихающим голосам гуннов.

***

Утром отряд, сопровождающий посла, выдвинулся в Китай, добравшись до Императорского дворца лишь к вечеру следующего дня. Мулан не торопилась, но не оглядывалась назад, оставляя за спиной горьковатый запах полыни и пепел лагерных костров. По возвращении её ждал обеспокоенный долгим отсутствием Ли Шанг, который выбежал навстречу, едва завидев въезжающих коней; гора тяжёлых шпилек, впивающихся в волосы, и игла с оливковой нитью. Она поглядела на свои руки. Мозоли от тяжёлого меча почти исчезли, скоро не будет следов и от поводьев. — Не переживай, Мулан. Скоро тебе уже не придётся заниматься всей этой му… тяжелой работой, — успокаивающе ворковал Шанг, заметив её взгляд на руки. — Твои руки снова будут нежными, — ласково проговорил он, поглаживая её ладони. Его руки пока ещё были мягче её. — Ребята беспокоились о тебе. Я велел приготовить тебе горячую ванну. Мулан слабо улыбнулась в ответ и последовала за ним во дворец, замешкавшись лишь на миг, чтобы оглянуться туда, куда заходит солнце, куда гунны отправились в новый поход.