Серебряная нить в черном бархате

Говорят, что любовь — это когда отдаешь. Но настоящая любовь — это когда принимаешь. Когда позволяешь другому увидеть тебя в худшем состоянии. Разбитым. Сломанным. Истекающим кровью — не тела, но души. И веришь, что он не отвернется. А когда не отворачивается — это и есть спасение. Я проснулась первой. Сквозь толщу озерной воды пробивался тусклый, зеленоватый свет — утро в подземельях всегда выглядело как сумерки, но я уже научилась различать оттенки. Сейчас было раннее утро — то самое время, когда замок еще спит, а мир за окном только начинает просыпаться. Северус лежал рядом, и во сне его лицо было другим. Морщины разгладились, напряженная складка между бровей исчезла. Он выглядел моложе и уязвимее — такой, каким, наверное, был когда-то, до войны, до метки, до всего. Его дыхание было ровным и глубоким, и моя голова покоилась на его плече, а его рука — тяжелая, теплая — лежала на моей талии. Я лежала неподвижно, боясь разбудить его. Боялась разрушить этот момент совершенного, хрупкого покоя. За окном, в черной воде, колыхались водоросли, и их тени скользили по потолку, как призрачные пальцы. В камине еще теплились угли, бросая красноватые отсветы на наши сплетенные тела. Простыня сбилась, обнажив его плечо — худое, с выступающей косточкой и старым шрамом, который я вчера целовала. Я смотрела на него и думала: вот он. Человек, которого боится вся школа. Человек, который служит Темному Лорду и обманывает его. Человек, который двадцать лет не позволял себе ничего, кроме ненависти. А теперь он спит рядом со мной, и его рука сжимает мою талию даже во сне, словно он боится, что я исчезну. Я протянула руку и осторожно, почти невесомо, убрала прядь волос с его лица. Волосы были сальными, спутанными — как всегда, — но мне это не казалось отталкивающим. Это было частью его. Частью правды о нем — той правды, которую он прятал от всех, но не от меня. Он вздрогнул и открыл глаза. Мгновение — и осознание. Я видела, как его взгляд проясняется: от мутного, сонного — к острому, настороженному. Он всегда просыпался так — словно ждал нападения. Но потом он увидел меня, и его лицо расслабилось. Губы дрогнули в подобии улыбки. — Ты здесь, — прошептал он хриплым со сна голосом. — Я здесь. — Мне снилось… — он замолчал, подбирая слова, — мне снилось, что ты исчезла. Что все это было мороком. — Нет. — Я взяла его ладонь и прижала к своей груди, туда, где билось сердце. — Это реально. Я реальна. Он закрыл глаза, выдохнул. Его пальцы чуть сжались, ощущая стук моего сердца. А потом он притянул меня к себе и уткнулся лицом в мои волосы. — Сегодня, — произнес он тихо. — Вызов. Я должен идти. — Знаю. — Если все пройдет хорошо, я вернусь к ночи. Если нет… — Не говори так. — Я должен. Если нет — тайный ход. Помнишь? Ты знаешь, где он. Беги к Хагриду, он поможет. Он связан с Орденом, хотя и не показывает этого. Я сжала его руку. Мое сердце колотилось где-то в горле. — Я не побегу. Я буду ждать тебя. — Алиса… — Я буду ждать тебя, — повторила я твердо. — Я не уйду без тебя. И не проси. Он долго смотрел на меня. В его глазах боролись страх и что-то еще — что-то, похожее на благоговение. А потом он притянул меня к себе и поцеловал — медленно, глубоко, словно впитывал в себя мою решимость. Остаток утра мы провели вместе. Я помогла ему одеться. Это был странный, почти интимный ритуал: я застегивала пуговицы на его рубашке, поправляла воротник, разглаживала мантию на плечах. Он стоял неподвижно, позволяя мне заботиться о нем, и в этом простом действии было что-то глубоко личное. Словно я не просто одевала его, а облачала в доспехи перед боем. — Ты не обязана, — сказал он, когда я взялась за его манжеты. — Я знаю. Но я хочу. Я застегнула последнюю пуговицу и отступила на шаг. Передо мной снова стоял профессор Снейп — строгий, собранный, с непроницаемым лицом. Но теперь я знала, что под этой броней. Знала шрамы на его груди. Знала, как бьется его сердце. Знала вкус его губ. — Вернись, — сказала я. — Вернусь. — Поклянись. Он взял мою руку и поцеловал ладонь. Его губы были теплыми и сухими. — Клянусь. Он ушел. Дверь закрылась за ним, и я осталась одна в его комнате. День тянулся бесконечно. Я не могла пойти на уроки — не в таком состоянии. Мое лицо горело, в теле была странная, сладкая истома, а мысли путались, возвращаясь к прошедшей ночи снова и снова. Я сидела в его кресле у камина, закутавшись в его старый плед, и смотрела на угли. Воспоминания были такими яркими, что я почти чувствовала его прикосновения заново. Его пальцы на моей коже. Его губы на моей шее. Его голос, хриплый и низкий, шепчущий мое имя. Я закрывала глаза — и видела его ауру, в которую вплетались золотые нити. Наши нити. Нити, которые мы создали вместе. «Что теперь?» — думала я. Что будет, когда он вернется? Как долго мы сможем прятаться? Кэрроу объявили охоту на магглорожденных — и я первая в их списке. Он — Пожиратель Смерти, двойной агент, человек, который ходит по лезвию ножа. Мы были не просто под угрозой. Мы были обречены — по всем законам этого мира. Но когда я думала о нем, о его руках, о его голосе, о той нежности, которую он прятал под маской холодности, — страх отступал. Не исчезал, но отступал. Потому что теперь у меня было то, чего не было раньше. Смысл. Причина. Якорь. Он вернулся поздно ночью. Я услышала его шаги в коридоре — неровные, тяжелые, — и бросилась к двери. Он ввалился внутрь, бледный как полотно, с закушенной губой. Левая рука была прижата к груди, и сквозь пальцы сочилась кровь. — Северус! — Ничего страшного, — выдавил он, падая в кресло. — Просто царапина. — Это не царапина! — Я опустилась на колени рядом с ним и осторожно разжала его пальцы. Рукав был пропитан кровью. Я закатала его и ахнула: от запястья до локтя тянулась глубокая рана, словно кто-то полосовал его ножом. — Нагайна, — произнес он сквозь зубы. — Темный Лорд был… не в духе. Она напала на меня. Символическое наказание. — Символическое?! — Я вскочила, ища в его шкафах бинты и зелья. Руки дрожали, но я заставила себя действовать. Нашла флакон с противоядием от змеиного яда — он сам варил его месяц назад, — нашла чистую ткань, спирт. — Ты должна уйти, — прошептал он, пока я обрабатывала рану. — Кэрроу… они получили разрешение. Завтра утром начнется облава. Они придут за тобой. — Я не уйду. — Алиса… — Я сказала: нет. — Я подняла на него глаза. — Я не брошу тебя. Особенно сейчас. Он смотрел на меня долго, изучающе. А потом его лицо изменилось. Броня треснула. Он протянул здоровую руку и привлек меня к себе, утыкаясь лицом в мое плечо. — Ты невозможная женщина, — прошептал он. — Я знаю. Я держала его, пока его дыхание не выровнялось. Потом помогла ему лечь в постель — он сопротивлялся, но сил у него почти не было. Я укрыла его одеялом, села рядом и взяла за руку. — Спи, — сказала я. — Я здесь. Я никуда не уйду. Он закрыл глаза. Его пальцы сжали мою ладонь. — Ты — единственное хорошее, что случилось со мной за двадцать лет, — прошептал он, проваливаясь в сон. Я сидела у его постели до рассвета. Смотрела на его лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, на повязку на руке. И думала о том, что завтра — сегодня — за мной придут. Но даже это не могло заставить меня уйти. Утром я выскользнула из его покоев и вернулась в гриффиндорскую башню, чтобы переодеться. Элиса встретила меня в гостиной — бледная, с красными от недосыпа глазами. — Где ты пропадаешь?! — набросилась она. — Мы думали, тебя уже схватили! — Я была… в безопасном месте. — В безопасном? — Она схватила меня за плечи и встряхнула. — Алиса, они арестовали троих за ночь!Их забрали прямо из спален. Говорят, повезут в Министерство на регистрацию. Но никто не верит, что они доедут. У меня упало сердце. Значит, это началось. — Я знаю, — сказала я. — Меня предупредили. — Кто? Я не ответила. Элиса всмотрелась в мое лицо, и что-то в нем заставило ее замолчать. Она просто обняла меня — крепко, порывисто, — и прошептала: — Что бы ты ни задумала, будь осторожна. Я не хочу потерять еще и тебя. Я обняла ее в ответ, чувствуя, как к горлу подступают слезы. Элиса была хорошей. Она заслуживала знать правду. Но я не могла рассказать — не сейчас. Может быть, никогда. Вечером я вернулась в подземелья. Северус уже встал — бледный, но собранный. Рана на руке была залечена, но двигал он ей осторожно. Он сидел за столом и что-то писал, когда я вошла. — Троих взяли, — сказала я с порога. — Знаю. — Он отложил перо и потер переносицу. — Это только начало. К концу недели они планируют арестовать всех магглорожденных в школе. — Что нам делать? Он поднял на меня глаза. — «Нам»? — переспросил он с горькой усмешкой. — Вы все еще говорите «нам». После всего. — После всего — тем более. Он встал, подошел ко мне и взял за плечи. Его пальцы чуть дрожали — от слабости или от напряжения, я не знала. — Я выведу вас, — сказал он. — Сегодня ночью. Через тайный ход. Я свяжусь с Орденом, они спрячут вас. — А вы? — Я останусь. Я должен. — Тогда и я останусь. — Алиса, это безумие! — Пусть! — Я вырвалась из его рук. — Ты не понимаешь? Я не могу без тебя! Ты — моя золотая нить, Северус. Без тебя я расползусь на части. И ты без меня — тоже. Я видела твою ауру. Я знаю. Он замер. Его лицо было бледным, а в глазах — что-то, похожее на муку. — Ты не понимаешь, о чем просишь, — прошептал он. — Если ты останешься со мной, тебя убьют. Не Кэрроу, так сам Темный Лорд. — А если уйду — убьют тебя. Потому что ты будешь один. И в следующий раз, когда он вызовет тебя и начнет пытать, меня не будет рядом, чтобы вытащить. Он долго смотрел на меня. А потом опустился в кресло и закрыл лицо руками. — Я не знаю, что делать, — произнес он глухо. — Впервые за двадцать лет я не знаю, что делать. Я опустилась на колени перед ним и взяла его руки в свои. — Мы справимся, — сказала я. — Вместе. Я не знаю как, но справимся. Ты — и я. Мы уже делали невозможное. Разве нет? Он поднял голову. Его глаза были влажными. — Ты правда в это веришь? — Я правда в это верю. Он притянул меня к себе и поцеловал. Не страстно — нежно, почти благоговейно. Словно я была святой, а он — грешником, который не смеет прикоснуться, но не может удержаться. — Тогда слушай, — сказал он, отстраняясь. — У меня есть план. План был безумным. Как и все в нашей жизни. Снейп собирался использовать Оборотное зелье — то самое, которое мы варили на первом уроке и которое я так удачно сварила. Он даст мне волос одного из младших слизеринцев (взаимодействовать с которым у Кэрроу не будет причин), и я покину замок под чужим обликом. А потом — явка в Хогсмиде, где меня встретят люди Ордена. — А ты? — спросила я. — Я останусь. Прикрою твое исчезновение. Скажу, что ты сбежала во время облавы. Это вызовет подозрения, но у меня есть алиби — я был у Темного Лорда. Кэрроу не посмеют обвинить меня. — А потом? — А потом я приду к тебе. Как только смогу. Обещаю. Я смотрела на него и думала: «Снова обещания. Снова расставание». Но на этот раз у нас был план. На этот раз у нас был шанс. — Хорошо, — сказала я. — Но у меня есть условие. — Какое? — Сегодня ночью ты мой. Полностью. Без остатка. Как будто завтра не существует. Он посмотрел на меня долгим, темным взглядом. И кивнул. Этой ночью мы любили друг друга иначе, чем в первый раз. Не было той отчаянной жадности, того голода, рожденного страхом. Была нежность. Глубокая, спокойная, почти медитативная. Он знал мое тело теперь — знал, где прикоснуться, чтобы я задохнулась, знал, где задержаться, чтобы я выгнулась навстречу. Я знала его — каждый шрам, каждую косточку, каждую точку, где кожа была особенно чувствительной (шея, запястья, впадинка у ключицы). Мы не торопились. Он целовал меня медленно, смакуя, словно дорогое вино. Его губы прошли по всему моему телу — от лба до пальцев ног, — и каждое прикосновение было похоже на молитву. Я отвечала тем же, изучая его руками и губами, запоминая. Его стоны — низкие, грудные, почти рычание. Его дыхание, которое сбивалось, когда я целовала его метку. Его пальцы, которые сжимали мои бедра с такой силой, что оставались синяки, — но я не жаловалась. Где-то посреди ночи, когда мы лежали, обессиленные, переплетенные, как две нити в ткани, он вдруг произнес: — Я не говорил этого никому. Двадцать лет. — Что? — Ты знаешь что. Я приподнялась на локте и посмотрела на него. В свете догорающих свечей его лицо было открытым, незащищенным. Мальчишка из бедного квартала, который когда-то мечтал о счастье и потерял его. Мужчина, который двадцать лет жил во тьме. — Я тоже тебя люблю, — сказала я. — Я поняла это еще тогда, когда ты дал мне кулон. Когда сказал: «Я почувствую. И приду». — Я пришел бы. — Я знаю. Он притянул меня к себе и обнял так крепко, словно хотел врасти в меня. Я закрыла глаза и увидела его ауру. Черные нити, когда-то рваные и окровавленные, теперь были почти целыми. Золотые стежки — наши стежки — держали их крепко. И я знала: что бы ни случилось завтра, это останется. Останется навсегда.