Серебряная нить в черном бархате

Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Но я скажу иначе: перед разлукой проносится все, что ты не успела сказать. Все слова застревают в горле, превращаясь в комок. Все прикосновения кажутся последними. И ты молишься — не Богу, нет, — ты молишься времени. Чтобы оно остановилось. Чтобы дало еще минуту. Еще секунду. Еще один вдох рядом с ним. Но время никого не слушает. --- Утро тринадцатого декабря началось с крика. Я проснулась рывком, словно меня толкнули в грудь. Сердце колотилось где-то в горле, а кулон на шее раскалился так, что обжигал кожу. Рядом со мной Северус уже стоял у окна — одетый, собранный, с палочкой в руке. — Что случилось? — Битва, — ответил он, не оборачиваясь. — Поттер вернулся. Орден атакует замок. Темный Лорд стягивает силы. Я вскочила с кровати, путаясь в простынях. В окне, за толщей черной воды, мелькали всполохи — красные, зеленые, золотые. Магические заклятия. Там, наверху, шла война. — Мне нужно идти, — сказал он, поворачиваясь ко мне. Его лицо было бледным, но спокойным. Тем самым ледяным спокойствием, которое пугало меня больше всего, потому что означало: он внутри что-то выключил. Чтобы выжить. — Я с тобой. — Нет. — Северус! — Нет! — Он схватил меня за плечи. Его пальцы впились в мою кожу, и я видела, как дрожат его руки. — Ты пойдешь в Хогсмид. Сейчас. Пока есть возможность. Орден ждет тебя. Я договорился. — А ты? Ты останешься? — Я должен. — Он отпустил меня и отвернулся. — Дамблдор оставил мне… последнее задание. Я должен найти Поттера и передать ему воспоминания. Без этого все будет напрасно. Я смотрела на его спину — прямую, напряженную, обтянутую черной тканью мантии, — и чувствовала, как внутри разверзается пустота. Холодная, бездонная, как озеро за окном. — Ты не вернешься, — прошептала я. Он не ответил. — Ты не вернешься, — повторила я громче, и голос сорвался. — Я знаю это. Ты идешь на смерть. Он медленно повернулся. Его лицо было неподвижным, но в глазах — в этих черных, бездонных глазах — я увидела то, что он пытался скрыть. Тоску. Прощание. — Алиса… — Нет! — Я бросилась к нему и вцепилась в его мантию, сминая ткань в кулаках. — Ты обещал! Ты клялся! Ты говорил, что мы справимся вместе! — Я помню. — Его руки легли на мои, сжали. — И я сдержу обещание. Но сейчас ты должна уйти. Если ты останешься здесь, ты погибнешь. А если ты погибнешь… — Он запнулся. — Если ты погибнешь, я не смогу сражаться. Я подняла на него заплаканные глаза. — Ты клянешься, что выживешь? Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго. — Я сделаю все, что в моих силах. Это не было клятвой. Мы оба знали это. Но я понимала: другого ответа он дать не может. Потому что он не умеет лгать мне. Потому что он сам не знает, доживет ли до утра. Я сглотнула слезы и кивнула. — Тогда иди. Но сначала… Я отстранилась и подошла к его рабочему столу. Там, среди склянок и пергаментов, лежала моя игла. Не простая — серебряная, тонкая, которую он дал мне месяц назад для работы с деликатными ингредиентами. Я взяла ее и подошла к нему. — Дай мне твою мантию. — Зачем? — Дай. Он медленно снял мантию и протянул мне. Я взяла ее — тяжелую, пахнущую травами и дымом, — и начала работать. Я вшивала в ткань защитные руны. Не заклинания — я не умела колдовать так, как он. Но я умела штопать. И я вплела в черный бархат серебряные нити — те самые, которые видела в его ауре. Те самые, которые нас связывали. Стежок за стежком, я создавала узор: руну защиты, руну жизни, руну возвращения домой. Он стоял и смотрел на меня. Молча. Не двигаясь. Когда я закончила, мантия была покрыта едва заметной серебряной вышивкой — по вороту, по рукавам, по подолу. Она сияла в свете свечей, как паутина, сотканная из лунного света. — Я не знаю, сработает ли это, — прошептала я. — Но я вложила в эти стежки все, что у меня есть. Всю свою любовь. Всю свою надежду. Если магия существует — а она существует, — эти нити защитят тебя. Он взял мантию и посмотрел на вышивку. Его пальцы дрожали. — Ты невозможная женщина, — сказал он хрипло. — Я знаю. Он надел мантию и притянул меня к себе. Последний поцелуй — глубокий, горький, полный всего, что мы не успели сказать. — Я люблю тебя, — прошептал он в мои губы. — Я люблю тебя. Вернись ко мне. — Обещаю. --- Визжащая хижина встретила нас холодом и запустением. Это было странное место — полузаброшенный дом на окраине Хогсмида, о котором ходили мрачные слухи. Говорили, что здесь водятся призраки. Говорили, что отсюда доносятся крики по ночам. Но сейчас, когда мы вошли внутрь, я не услышала ничего, кроме ветра, завывающего в разбитых окнах. Внутри было темно и пыльно. Пол скрипел под ногами, половицы прогибались. Стены были голыми, только кое-где висели обрывки старых обоев — выцветшие, в коричневых разводах. Пахло сыростью, плесенью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным, как старые цветы на могиле. — Здесь ты будешь ждать? — спросила я, оглядываясь. — Да. Поттер придет сюда. Я знаю это. — Он стоял у окна, глядя на темнеющее небо. Его профиль был резким, как лезвие ножа. — А ты пойдешь дальше. В конце улицы — дом с синей дверью. Там люди Ордена. Они знают о тебе. Назовешь пароль: «Атлас». — Атлас, — повторила я. — Ты выбрал это слово? — Ты выбрала. — Он обернулся. — Ты сказала однажды, что моя душа — как старый бархат. Атлас и серебро. Помнишь? Я помнила. Я помнила каждое слово. — Я не хочу уходить. — Знаю. Но ты должна. Он подошел ко мне и взял за руки. Его пальцы были холодными — в старом доме не было камина, и холод пронизывал до костей. Я чувствовала, как дрожат его руки, и понимала: он боится. Не за себя — за меня. — Если я не вернусь… — начал он. — Не говори так. — Если я не вернусь, — повторил он твердо, — ты должна жить. Слышишь? Жить. Не мстить. Не горевать вечно. Жить. И быть счастливой. Обещай мне. Я хотела сказать «нет». Хотела крикнуть, что не буду, что не смогу. Но вместо этого я просто кивнула. Потому что знала: это единственное, что я могу для него сделать. Дать ему это обещание. Чтобы он шел в бой со спокойным сердцем. — Обещаю, — прошептала я. Он поцеловал меня. В последний раз — так мы оба думали. Его губы были теплыми, но в этом тепле уже чувствовался холод разлуки. А потом он отстранился. — Иди. Я пошла к двери. Каждый шаг отдавался болью. На пороге я обернулась. Он стоял в центре пустой комнаты — черный силуэт на фоне разбитого окна, — и его мантия, расшитая серебряными нитями, мерцала в темноте. — Я люблю тебя, — сказала я. — Я знаю. Я вышла и закрыла дверь. --- Дом с синей дверью оказался крошечным коттеджем, затерянным в конце кривой улочки. Меня встретила женщина с усталым лицом — немолодая, с седыми волосами, собранными в пучок. Она назвалась Арабеллой Фигг и провела меня в подвал, где уже прятались несколько магглорожденных студентов. Лица у них были бледными, испуганными. Я не знала никого из них — с разных факультетов, разных курсов. Мы сидели в тесном помещении, освещенном единственной масляной лампой, и ждали. Ждать было хуже всего. Каждая минута тянулась, как час. Я сидела на ящике из-под зелий, обхватив колени руками, и смотрела на пламя лампы. Оно колебалось от сквозняка, и тени плясали на стенах. В углу тихо плакала какая-то девочка — кажется, второкурсница с Когтеврана. Ее утешала другая, постарше. Но я не могла ни плакать, ни утешать. Внутри все застыло. Я думала о нем. Где он сейчас? Нашел ли Поттера? Передал ли воспоминания? Жив ли еще? Кулон на груди пульсировал теплом. Я сжимала его в ладони и пыталась представить, что чувствую его сердце. Его дыхание. Его страх, который он никогда не показывал, но который я знала. Ночь тянулась бесконечно. Где-то наверху, в замке, шла битва. Мы слышали отголоски — грохот, крики, вспышки, пробивающиеся сквозь щели в ставнях. Земля дрожала от взрывов. Несколько раз мимо дома пробегали люди — слышался топот ног, крики команд, лязг оружия. Я молилась. Я, не верившая ни в какого Бога, молилась всем богам сразу. «Пожалуйста. Пожалуйста, пусть он выживет. Пожалуйста, пусть он вернется. Я сделаю все, что угодно. Я отдам все, что у меня есть. Только пусть он вернется». А потом… Потом кулон обжег меня. Не теплом — огнем. Он раскалился так, что я вскрикнула и схватилась за грудь. Цепочка накалилась добела, и я почувствовала запах паленой кожи. А потом — боль. Не физическая. Другая. Та, что шла откуда-то изнутри, из самой глубины души. Словно кто-то вырвал из меня кусок. И я увидела. Я увидела его — словно во сне, но ярче, реальнее. Он лежал на полу Визжащей хижины. Из шеи текла кровь. Темная, почти черная. Мантия, расшитая серебром, была разорвана. Его лицо было белым, как мел. Глаза закрыты. — НЕТ! Я закричала. Я вскочила и бросилась к двери. Кто-то пытался меня удержать — чьи-то руки, чьи-то голоса, — но я вырвалась. Я не помнила, как добежала до Хижины. Не помнила, как открыла дверь. Я помнила только его. Он лежал на полу в луже крови. Нагайна — огромная змея, которую я видела впервые, но сразу узнала, — исчезала в темном проеме, оставляя за собой кровавый след. А над ним склонился мальчик в очках. Гарри Поттер. — Уйдите, — прошептал Северус, глядя на Поттера. Его голос был слабым, едва слышным. — Возьмите воспоминания. Возьмите… А потом он увидел меня. — Алиса? — Его глаза расширились. — Ты… ты не должна… — Молчи. — Я упала на колени рядом с ним, прямо в кровь, и схватила его за руку. — Молчи и не двигайся. — Поздно, — прошептал он, и на его губах запузырилась кровь. — Яд… уже… — Нет! — Я повернулась к Гарри Поттеру, который смотрел на нас огромными, ошарашенными глазами. — У вас есть воспоминания? Забирайте их и уходите! Я останусь с ним. — Но… — УХОДИТЕ! Он колебался лишь мгновение. Потом кивнул, собрал серебристые нити в колбу и выбежал из Хижины. Мы остались вдвоем. — Зачем ты пришла? — прошептал Северус. Его глаза затуманивались, но он еще смотрел на меня. — Ты же… обещала… — Я солгала, — сказала я, доставая из-под мантии флакон с противоядием. Тот самый, что мы варили вместе месяц назад. Тот самый, что я всегда носила с собой, потому что знала — когда-нибудь он понадобится. — Я никогда не выполняю обещаний, когда речь идет о тебе. — Противоядие… от яда василиска, — прохрипел он. — Но это… Нагайна… не василиск… — Знаю. Но я добавила кое-что еще. Свои нити. — Я открыла флакон и поднесла к его губам. — Пей. — Алиса… — Пей, черт тебя дери! Он выпил. С трудом, захлебываясь. Часть жидкости пролилась на разорванную мантию. Я прижала ладонь к его ране — и закрыла глаза. Нити. Я видела нити. Его аура была почти черной — яд расползался, разъедая последние золотые стежки. Но они еще держались. Тонкие, как паутина, они дрожали, но не рвались. Я начала штопать. Игла — моя собственная, не магическая, а та, что была у меня в кармане, — вонзилась в ткань его ауры. Стежок. Еще стежок. Я соединяла разорванные сосуды, вытягивала яд, вплетала новые нити — серебряные живые, наши. Пот лил с меня градом. Руки дрожали. Но я не останавливалась. — Ты… не уйдешь, — шептала я, не зная, слышит ли он меня. — Ты обещал. Ты клялся. Мы справимся. Вместе. Как всегда. Его пальцы слабо сжали мою ладонь. — Вместе, — прошептал он едва слышно. И потерял сознание. --- Я не знаю, сколько прошло времени. Может, минуты. Может, часы. Я сидела на полу Визжащей хижины, держа его голову на коленях, и продолжала штопать. Игла ходила туда-сюда, и с каждым стежком его аура становилась чуть ярче. Черные нити отступали. Серебряные укреплялись. Когда в Хижину ворвались люди Ордена — МакГонагалл, Помфри и кто-то еще, — я все еще держала его за руку. — Он жив, — сказала я им. — Он будет жить. Мадам Помфри склонилась над ним, забормотала заклинания. МакГонагалл смотрела на меня странным взглядом — смесь недоверия и уважения. — Вы спасли его, Волкова, — произнесла она. — Нет, — ответила я. — Мы спасли друг друга.