Тысяча лишних слов ≠ тысяча тёплых объятий

Странно, что вместо тебя у любимого человека появляется. Было бы логично и почти терпимо, если бы это было после тебя. Один уходит, другой приходит, ведь такова порядок вещей, и никто не вправе требовать от бывших возлюбленных вечного траура по утраченному. Люди сходятся и расходятся. Продолжают жить. Находят друг друга в самых неожиданных местах. В этом есть своя правда, пускай и жестокая. Мир не рухнет, если ты ушёл, просто перекроит реальность так, чтобы в ней больше не было тебя. Через какое-то время рядом с тем, кого ты любил, появляется кто-то другой. Это нормально. Это жизнь. Но просто странно, что именно вместо. Вся катастрофа заключается в этом слове, будто ты не принял мучительное решение отпустить, а тебя просто вынули как старую фотографию из рамки и вставили новую, оставив рамку той же, место на стене то же, а никто из гостей даже не замечает подмены. Ты был и тебя не стало, а на твоём месте теперь кто-то другой, и он делает всё то, что делал ты. Просыпается рядом с этим человеком. Готовит ему кофе. Касается его губ, когда они смотрят фильм на диване. Смеётся его шуткам. Запоминает его привычки. Учится любить его родинки и шрамы. Всё это делает кто-то другой и никто не спрашивает, как так вышло, потому что не помнят, что когда-то на этом месте был ты. Пожалуй в этом и есть самая страшная часть. Нет, не в том, что любовь закончилась. Всё заканчивается, и любовь не исключение. Нет, не в том, что человек, которого ты считал своим, больше тебе не принадлежит. Он никогда тебе и не принадлежал, если быть честным до конца. Наверное, больше в том, что твоё место занято. Оно не пустует и не хранит тебя, а уж тем более не ждёт. Тот, кто пришёл после, не арендатор на время. Он новый хозяин, ведь вписался в интерьер, подойдя по размеру. Он занял твою половину кровати и твою кружку в шкафу. И никто — ни тот, кого ты любил, ни те, кто смотрит со стороны, — не считает это странным. Никто, кроме тебя, а ты остаёшься где-то за пределами этой новой реальности лишним. Ты смотришь на всё это сквозь обрывки случайных разговоров и не можешь понять… как? Как можно было взять и заменить не маршрут до работы, а любящего человека на другого? Как можно было просыпаться рядом с тобой, засыпать на твоём плече, знать твой запах и твой голос, твои страхи и твои мечты, а потом просто взять и перенести всё это на кого-то ещё? Или, что ещё страшнее, не перенести, а начать с чистого листа, словно тебя и не было вовсе? Память избирательна. Она милосердна к одним и беспощадна к другим. Кому-то удаётся забыть быстро и безболезненно, словно закрыть старый файл и открыть новый, даже не сохранив изменения. А кто-то носит в себе каждую деталь и оттенок света в тот или иной момент и не может забыть, как ни старается. Самое несправедливое в том, что ты не знаешь заранее, кем окажешься. Тем, кто перелистнёт, или тем, кто будет помнить до последнего вздоха? Вместо тебя… Это слово не про утрату. Утрата подразумевает пустоту, а здесь нет пустоты. Место занято кем-то другим, и этот другой не является тобой. И самое разрушительным в этой ситуации является осознание того, что тот, кого ты любил, этого хотел. Он не упал в объятия нового человека от отчаяния, ища спасения от одиночества. Он сделал выбор осознанно и спокойно, а теперь живёт с этим выбором где-то далеко в городе, названия которого ты, возможно, даже не знаешь. Говорят, он счастлив, а ты нет. Ты не был счастлив ни одного дня из тех тысяч дней, что прошли с момента расставания. Ты честно пробовал ходить на свидания, знакомиться с новыми людьми, даже пытался строить что-то похожее на отношения, но каждый раз, когда ты смотрел на нового человека, ты видел того, прежнего. Ты до сих пор слышишь чужой смех, ища в нём отголоски того смеха, который помнил наизусть. Это было несправедливо по отношению к тем, кто попадался тебе на пути, поэтому перестал пытаться. Честнее быть одному, чем притворяться. Лучше никого, чем кто-то, кто пытается занять место, которое навсегда принадлежит другому. Вместо тебя… Можно прожить год с этой мыслью. Можно прожить пять лет. Можно, как выясняется, прожить и одиннадцатать, но всё равно не привыкнуть, потому что «Вместо» не что-то, что можно перерасти. Тот, кого ты любил, живёт дальше. Он просыпается по утрам в чужом городе, пьёт кофе из чужих рук, улыбается чужому лицу. Ты ничего не можешь с этим сделать кроме как нести это слово в себе как осколок, который нельзя извлечь, не повредив что-то жизненно важное. Оно пульсирует в груди, напоминает о себе каждый раз, когда ты видишь что-то, связанное с прошлым. Это невыносимо. Джисон слишком скучает по одному человеку. Тоску нельзя утолить одним звонком, разговором или встречей, потому что звонить некому, разговоры остались в прошлом, а встречи больше не случатся. Она не притупляется со временем. Она просто научилась жить внутри разрушительно. Он просыпается с ней каждое утро, открывая глаза в пустой квартире, а первая мысль о том, что рядом никого нет. Точнее, есть пустота, которая когда-то была заполнена. Подушка с другой стороны кровати нетронутая. Одеяло, которое никто не тянет на себя во сне. Тишину вокруг не разрушают звуки поцелуев. Всё это вещественные доказательства отсутствия, и он собирает их каждое утро, сам того не желая. Встаёт, идёт на кухню, по привычке тянется к чайнику и замечает кружку. Его кружку. Она стоит в шкафу уже бог знает сколько лет, и никто к ней не прикасался с тех самых пор, но рука не поднимается ни убрать, ни выбросить. Он помнит, как тот человек пил из неё чай, всегда обжигаясь, когда торопился и оставлял на донышке глоток. Теперь кружка пуста уже много лет, но он всё равно ставит её на место. Ничего не может с этим поделать. В гостиной, на спинке дивана, лежит плед. Когда-то тот человек кутался в него холодными вечерами, а в их городе холодных вечеров было много. Плед до сих пор пахнет им или это только кажется? Джисон не стирал его ни разу ведь боялся, что запах уйдёт и вместе с этим уйдёт и последнее физическое свидетельство того, что всё это было не сном. Он иногда касается его, просто чтобы вспомнить и убедиться: да, было. Да, случилось. Да, тот человек существовал не в воображении, а в его объятиях. Ничего не может с этим поделать. За окном апрель, который всегда был самым трудным месяцем. В апреле всё началось. Их первая встреча. Первая съёмка. Первый разговор не по делу. В апреле воздух становится таким, каким был тогда. Каждый год, когда сходит снег и деревья начинают просыпаться, у него внутри что-то сжимается. Наверере, память о боли, которая болит на погоду. Он выходит на балкон, вдыхает этот воздух и сразу возвращается на пятнадцать лет назад. Вот они идут по ночной улице ещё не вместе, но уже не порознь. Вот он краснеет, сам не понимая отчего. Вот их пальцы случайно соприкасаются, и между ними пробегает ток, который не спутаешь ни с чем. Апрель безжалостный хранитель воспоминаний. Ничего не может с этим поделать. В шкафу, в дальнем углу, висит его рубашка, которую когда-то разрешил носить тому человеку. Она давно потеряла форму, выцвела, да и ему уже мала, но он не может её выбросить. Иногда достаёт её и держит в руках. Можно представить, что тот человек всё ещё носит её. Может, ничего и не кончилось, просто он ушёл в магазин и скоро вернётся… Не возвращается уже одиннадцатать лет. Зеркало в прихожей. Джисон ничего на него не вешает, потому что хочет видеть его целиком. Когда-то тот человек смотрелся в это зеркало перед выходом, хмурясь своему отражению. Он стоял в дверях, смотрел на него, и думал: «Боже, почему он такой прекрасный… Как же я благодарен, что он достался мне». Он не говорил этого вслух. Стеснялся, наверное, или считал, что это слишком банально. Теперь жалеет, говоря это вслух и глядя в пустое зеркало, но никто не отвечает. Смотрит на старые фотографии в телефоне, хоть и не пересматривает их специально, просто натыкается на них, очищая галерею. Всегда останавливается на них. Вот они в парке. Ещё до свадьбы… Вот их первая поездка за город. Лес. Палатка. Ночь, когда всё могло случиться, но не случилось. «Пока что рано». Вот его дом, из которого тот потом ушёл. Вот их руки, сплетённые в замок. Вот их бесконечно родные тени на асфальте. Джисон не узнаёт себя. Этот человек на фотографии… Кто он? Почему у него такая улыбка на половину лица? Как он мог выглядеть таким живым? Это он? Или это кто-то другой, кто умер много лет назад и теперь существует только в пикселях на экране? У них есть сын, и это отдельная боль. Он растёт и с каждым годом всё больше похож на того, даже повадками. Парень сам замечает, что обращается к своему же ребёнку как к тому человеку, которого потерял. Это несправедливо. Это неправильно. Он ничего не может с этим поделать. Иногда сын осторожно спрашивает: — Пап, а ты скучаешь по нему? Джисон зависает, потому что ответ: «Да, безумно скучаю каждую секунду». Этот ответ слишком велик для одного слова, поэтому он просто кивает, а мальчишка кивает в ответ. Да, он тоже. Сидят вдвоём, объединённые одними и теми же невысказанными вопросами. Почему он ушёл? Почему он не пишет? Почему он забыл нас? К вечеру он выходит на балкон, чтобы просто постоять в темноте, посмотреть на город и послушать шум. Где-то там, за тысячами огней, есть другой город у моря, где живёт человек, которого он любил, но с кем-то другим. Дышит другим воздухом. Смотрит на другие звёзды. И, может быть, очень редко, в минуты особенной тишины, вспоминает. А возможно, и нет. Парень не знает, что страшнее — то, что его забыли, или то, что помнят, но не возвращаются. Звёзды здесь такие же, как и тогда, когда были происнесены эти тысяча лишних слов. Джисон замечал это много раз. Звёзды не меняются. Люди уходят. Любовь проходит. Города стираются с лица земли. Звёзды остаются. Они светили над ними, когда они были счастливы. Они светят над ним и сейчас, когда он один. Где-то над морем они светят над тем и он, возможно, тоже смотрит на них. Расстояние не может отменить этого факта. Есть вещи, которые даже «Вместо» не в силах разрушить. Потом он ложится спать, и снова воспоминания, которые приходят без спроса и не уходят до рассвета. День за днём. Момент за моментом. Их первая встреча, и он помнит запах фотобумаги. Их первая ссора, и он помнит, как колотилось сердце. Их последний разговор, и он не помнит, о чём они говорили, но помнит, как что-то оборвалось внутри и больше не срослось. Засыпает с именем на губах, которое не произносил вслух уже много лет. Завтра будет новый день. Он проснётся. Пойдёт на кухню. Увидит кружку. Коснётся пледа. Вдохнёт апрельский воздух. Ничего не изменится, потому что каждая вещь напоминает ему об этом человеке, и он совершенно ничего не может с этим поделать.

***

Чемодан, билет, аэропорт и вот он рядом с ним в совершенно другом городе. Наконец-то. Обрыв. Над морем солнце, которое умирает к концу дня. Ветер с солёных волн трепет траву под ними, путая волосы. Внизу, у подножья невысокой горы, волны омывают камни. Они на самом краю. Вдалеке кричат чайки. Джисон мало что замечал в этот момент кроме сводящего с ума осознания, что любимый на расстоянии вытянутой руки спустя много лет. Может, весь этот чёртов мир существовал за пределами этого заката. Он не мог отвести взгляда от него, хотя понимал, что это, наверное, слишком откровенно, но он ничего не мог с собой поделать. Одиннадцать лет было огромным сроком. За это время рождаются и умирают цивилизации внутри одного отдельно взятого человека. Можно забыть лицо и манеру смеяться, но он помнил всё и теперь сверял свои воспоминания с реальностью, как реставратор сверяет копию с оригиналом. Тот человек изменился. Время, всё-таки странный скульптор, ведь оно работает медленно, что перемены заметны только тем, кто помнит каждую чёрточку. В уголках глаз появились тонкие морщинки, какие бывают у людей, которые много щурятся на солнце или много смеются. Интересно, он много смеялся все эти годы? С кем? Над чем? Джисон вдруг поймал себя на мысли, что не может представить его смеющимся с кем-то другим. Мысль обожгла и погасла. У него теперь другая причёска. Иной разворот плеч. Совершенно по-другому держит голову. Одежда более сдержанная. Исчезли те яркие детали, которые он так любил когда-то. Теперь перед ним сидел человек, одетый просто, словно он намеренно отказался от всего, что могло бы напомнить о прошлом. Было и то, что не изменилось. Вот этот изгиб брови, когда он задумывается. Вот эти веснушки, расположения которых он до сих пор помнит, ведь ранее целовал каждую. Манера покусывать губу никуда не ушла. Она всё та же. От сходств было ещё больнее, чем от различий. Это тот самый человек, кто держал его за руку в парке, когда они гуляли апрельскими вечерами, боясь быть брошенным. Это он сказал все те слова, когда он встал перед ним на одно колено. А различия кричали то, что это теперь не его человек. Он изменился, прожил без него одиннадцатать лет. Он стал кем-то, кого он не знает и никогда уже не узнает. Джисон перевёл взгляд на его руки. Тонкие пальцы, которые он когда-то целовал. Каждый по отдельности. Они лежали на коленях, сплетённые в замок. На безымянном пальце было кольцо, что он надел ему когда-то… Серьёзно? Отвёл взгляд. Не мог на это смотреть. Почему? А если это кольцо просто от другого человека? Нет, не хотел знать, кто надел это кольцо, и представлять, как кто-то другой касается этих пальцев, целует родинки на шее и слышит его голос по утрам. Поднял глаза к нему. Он смотрел на море. Глаза, в которых ранее плескалась любовь, теперь были спокойны. Нет, не так. Они были бы спокойны, если бы не тень грусти, застывшая в них. Видимо, он был не рад. Видимо, этой встрече. Она была ему не нужна. Ему не нужен тот, кто сидит рядом и смотрит на него с голодной тоской. Он почувствовал, как внутри обрывается едва заметная нить, которая ещё держала его на плаву всё это время. Это называется надеждой. Она не лопнула с треском, а просто истончилась до прозрачности и разошлась подобно старым швам на любимой одежде, которую слишком долго носили и слишком редко чинили. Снова опустил взгляд и посмотрел на свои руки, на которых не было кольца. Он снял его много лет назад, спустя года три после развода когда понял, что оно жжёт палец. Теперь от кольца остался только след в виде бледной полоски на загорелой коже. Почти незаметная, если не знать, куда смотреть. Волна накатывает на камни и отступает, оставляя пену. Закат догорает, а небо из золотого становилось оранжевым, потом розовым, потом лиловым. Скоро появятся звёзды. Скоро станет совсем темно. Они всё ещё сидят молча. Джисон хотел что-то сказать. Он открыл рот и закрыл, потому что слова не шли. Какие слова могут покрыть все те года? Какие фразы могут выразить то, что копилось внутри так долго, что стало частью скелета? «Я скучал»? Слишком мало. «Я всё ещё люблю тебя»? Слишком поздно. «Почему ты ушёл?» Слишком больно. Просто продолжал смотреть на то, как ветер играет с волосами того человека, которые когда-то были блондинистыми. Закат отражается в его глазах, которые направлены в ту сторону, где у него теперь другая жизнь с новой семьёй и любимым человеком. Вместо него. Казалось, он вообще забыл, что рядом кто-то есть. Или делал вид, что забыл. Его профиль на фоне закатного неба был прекрасен и чуж. Можно любоваться только на расстоянии, не смея прикоснуться. Джисон смотрел на этот профиль и вспоминал, как когда-то целовал эту линию подбородка и этот висок. Теперь это было невозможно, ведь между ними лежала пропасть и имя ей было «Одиннадцатать лет». Солнце коснулось краем горизонта, и море ярко вспыхнуло. В этом свете всё стало драматичнее. Каждая травинка отбрасывала длинную тень. Каждая морщинка на лице того человека стала глубже. Каждая секунда молчания стала весомее. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему страшно начинать разговоры, потому что любой из них может стать последним. Страшно услышать то, что он боится услышать. Вдруг после этих нескольких часов… или минут, кто знает, сколько они просидят… он вернётся в пустой дом, и там не будет даже надежды, потому что она умрёт здесь под этот мерный шум волн. А тот человек всё молчал. Он здесь не по своей воле. Ему нечего сказать тому. Всё, что было, было давно, и больше не имеет значения. Джисон не мог в это поверить. Не мог, вот и всё. Если поверить, то придётся признать, что все эти года он жил ради того, что уже никогда не вернётся. Всё, что он хранил, было реликвиями мёртвой веры. И он жрец этой веры — последний и единственный, что остался в пустом храме. Небо над морем стало глубокого фиолетового цвета, и на нём уже проступали первые, но ещё робкие звёзды. Воздух остывал быстро, ведь море отдавало дневное тепло, и ветер становился прохладнее. Он поёжился от мысли, что время уходит так же неумолимо, как солнце за горизонт, а он всё ещё не сказал ни слова. Лицо того в сумерках казалось почти невозмутимым, но что-то в нём изменилось за последние минуты. Может быть, уголок губ дрогнул? Может быть, пальцы чуть сильнее сжали колени? Или в глазах мелькнуло что-то и что не похоже на раздражение? Типа… тоска, которую он прятал всё то время и которая сейчас, под покровом сумерек, позволила себе выглянуть наружу? Да, Джисон увидел это, и сердце его, уже почти остановившееся, пропустило удар. Значит, не всё потеряно, ведь под этой ледяной коркой ещё теплится что-то живое. Этот человек тоже помнит, чувствует, пускай и иначе, но всё ещё носит в себе отголоски того, что случилось между ними когда-то. Или ему просто кажется?.. — Феликс… — да, именно так звали этого парня. Или, вернее, уже мужчину. — Долго ты ещё будешь меня разглядывать? — сказал тот без того особого тембра, который другой помнил и который всегда появлялся, когда они говорили о чём-то важном. — Я не картина в галерее. — Прости, — сказал он, отводя взгляд. Он вздрогнул от этого тона, который бил больнее любых оскорблений. — Я просто… Ну, всё это… это долго. — Одиннадцатать лет, — подтвердил Феликс, пробуя слова на вкус. — Да, долго. Достаточно долго, чтобы начать новую жизнь. Тебе не кажется? Удар без замаха. Джисон почувствовал, как что-то внутри сжалось не от боли даже. Он ожидал грусти, может быть, слёз. Хотелось бы, чтобы их встреча была похожа на те сцены в фильмах, где бывшие возлюбленные смотрят друг на друга через пропасть лет и понимают, что чувства ещё живы. Это не было похоже на фильм. — Ты совсем не рад меня видеть? — А ты ожидал, что я брошусь тебе на шею? — он слегка приподнял бровь. — Ты приехал без предупреждения, когда всё закончилось. Что ты хотел услышать? Что я скучал? Ждал? Что моя жизнь остановилась без тебя? — Я не… — если быть честным с собой, он именно этого и хотел. Хотел услышать, что его ждали. Хотел увидеть в этих глазах хоть что-то, кроме спокойного безразличия. — Ты приехал за ответами, которых не будет, да? Всё, что было, — было. Всё, что прошло, — прошло. Я не обязан перед тобой отчитываться. — Я не прошу тебя отчитываться… Я просто хочу понять, — мужчина подался вперёд, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме растерянности. — Понять что? — Почему ты ушёл. Почему ты не сказал ни слова. Почему ты бросил… Слово «Нас» застряло в горле. Он хотел сказать «Нас», но вдруг понял, что боится услышать ответ, который сделает всё ещё хуже. — Бросил кого? — он посмотрел на него прямо, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вызов. — Тебя? Ты взрослый человек. Ты справился, судя по тому, что я вижу, ты вполне неплохо живёшь. Снимаешься, работаешь… Тебе не кажется, что ты немного опоздал со своими визитами? Поезд ушёл. Рельсы разобрали. Станцию снесли. А ты всё стоишь на перроне с чемоданом и ждёшь, когда объявят посадку. — Я не жду, просто хотел тебя увидеть. — Увидел… и как? Соответствует ожиданиям? — Феликс развёл руками, словно позируя. — Вот он я. Постаревший, но не утративший шарма. С новой жизнью. Всё, как ты хотел знать? Или есть ещё вопросы? Тот молчал. Он не узнавал этого человека. Вернее, узнавал, но от этого было ещё страшнее. Перед ним сидел не тот его Ликс, которого он помнил. Тот был нежен, раним, иногда колючим, но всегда настоящим. Теперь перед ним сидел кто-то другой. Он был жёстким и упакованным в броню сарказма так плотно, что не осталось ни одной щели, через которую можно было бы достучаться. — Ты стал другим, — сказал он наконец. — Жизнь такова, меняет людей. Кого-то в лучшую сторону, кого-то… как получится. Ты, я смотрю, тоже не помолодел. Роли злодеев уже предлагают? Или всё ещё играешь романтических героев? Хотя о чём это я… В твоём возрасте романтических героев уже не играют. Разве что отцов-наставников. Или комичных стариков. — Я всё ещё снимаюсь. Конечно, уже меньше, чем раньше, но есть пара интересных проектов. И знаешь… — он сделал паузу, собираясь с мыслями, — я не один продолжаю актёрскую династию. — О чём ты? — тот наклонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мимолётный интерес. — Рики… Наш сын. Ему пятнадцать. Почти шестнадцать. Он хочет стать актёром, как я. Мужчина смотрел на него, а в его глазах медленно проступало недоумение. — Наш кто? — переспросил он, и брови его поползли вверх. — У нас был ребёнок? Слушай, я, конечно, многое забыл за эти годы, но такое… вроде бы нет. Ты ничего не путаешь? Может, это у тебя от переутомления? Стресс, недосып, галлюцинации. Знаешь, в твоём возрасте это бывает. — Феликс, у тебя есть сын… То есть, ты пел ему колыбельные на кухне, когда он не мог уснуть и бросил его, когда ему было четыре года, а теперь не знаешь, кто это? Он тогда только начал говорить и постоянно звал тебя… Он слушал, его лицо оставалось неподвижным, хоть что-то в нём и изменилось. Усмешка застыла на губах, но в глазах мелькнула крошечная тень. — И он хочет стать актёром, — продолжил тот, не давая себе остановиться. — Представляешь? Пошёл по стопам отца… Только вот не по твоим, ведь ты свои стопы унёс куда-то к морю и забыл оставить адрес. По моим. Он ходит в театральную студию. Играет в школьных постановках. В прошлом году у него была роль Гамлета. Знаешь, что он сказал после премьеры? «Пап, я хочу, чтобы мой… чтобы он увидел это. Чтобы он пришёл и увидел». Он даже имени твоего не произносит, потому что не знает, имеешь ли ты вообще отношение к его жизни. Ты для него просто история, которую я рассказываю, когда мне особенно грустно. Он замолчал. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели, несмотря на вечернюю прохладу. Он ждал хоть какой-то реакции. Например, раскаяния. Может, удивления. Хотя бы гнева. Чего угодно, но мужчина просто смотрел на него и молчал перед тем, как его губы изогнулись в новой более жестокой усмешке. — Серьёзно? Гамлет?.. Ну, знаешь, если он твой сын, то, боюсь, актёрская карьера ему не светит. Признаюсь, у тебя таланта никогда не было. Ты брал харизмой и смазливым лицом. А харизма, увы, не передаётся по наследству. Может, пусть лучше займётся чем-то более приземлённым? Бухгалтерия, юриспруденция, что-то такое? Там хоть стабильность. А театр для тех, у кого есть дар, а не просто громкая фамилия и папины связи. Каждое слово било. Он знал, что Феликс умеет быть колким, ведь это было частью его обаяния когда-то, что он направлял на чужих, но никогда не на своих. Теперь эта острота была направлена на него. И не просто на него, а на их сына, который никогда не видел от этого человека ничего, кроме молчания и пустоты. — Ты даже не представляешь, насколько ты неправ. Он по-настоящему талантлив. Не потому что он мой сын или твой, а потому что он много работает и горит этим. Ты никогда этого не видел. Ты никогда не сидел в первом ряду с букетом цветов и слезами на глазах. Ты вообще ничего о нём не знаешь и ты позволяешь себе так о нём говорить? — А что такого? — он пожал плечами с деланным равнодушием, но что-то в его позе изменилось, словно он почувствовал, что перегнул палку, но отступать было уже поздно. — Я просто высказал мнение. Ты же за этим приехал, верно? Ну так слушай. Мальчику, который вырос без одного отца и с другим, который вечно занят, вечно на съёмках, вечно в разъездах… ему будет трудно. Очень трудно. Дело не в таланте, а в том, что у него нет нормальной семьи. У него есть ты, и то не всегда. А я… ну, меня у него нет совсем. И это, пожалуй, к лучшему, судя по тому, что ты рассказываешь, я был бы отвратительным отцом. — Ты был прекрасным отцом! — Джисон почти выкрикнул это. — Ты был лучшим отцом, пока не ушёл. Ты читал ему сказки. Ты рисовал с ним. Ты учил его ходить. Ты плакал, когда он болел. Ты говорил, что он лучшее, что с тобой случилось… А потом ты просто взял и стёр всё это, как будто ничего не было. Как ты мог, Ликс? Как ты мог забыть собственного ребёнка? — Я не помню, — сказал он спустя недолгое молчание, в котором усмешка сползла с его лица. — Я правда не помню. Никакого Рики. Ты можешь говорить что угодно — я не помню. Я не знаю, что мне с этим делать. — А мне что делать? Мне что делать, когда он спрашивает о тебе? Когда он смотрит на твои старые фотографии и говорит: «Пап, расскажи о нём ещё раз»? Когда он репетирует какие-то монологи перед зеркалом и шепчет: «Это для него, пусть он увидит»? Что мне ему сказать? Что его отец не помнит? Что его отец считает, что ему лучше заняться бухгалтерией? Что его отец… — Хватит. Я не хочу больше это слушать. Ты приехал, чтобы обвинить меня? Ты обвинил. Ты приехал, чтобы рассказать о сыне? Ты рассказал. Теперь уходи. Возвращайся к своей жизни, а меня оставь в покое. Я не просил тебя приезжать. — А я не просил тебя уходить… Я ничего не мог поделать с тем, что ты сделал… Он скучает по тебе так, что… Понимаешь? Это особый вид тоски. Ты был в его жизни и вдруг тебя не стало. Он не помнит твоего лица толком, но он скучает… Каждый день. Феликс слушал, откинувшись на локтях. Закатный свет играл на его лице, делая черты старше. Он смотрел него с тем же выражением, с каким смотрят на надоедливую рекламу. Вроде бы и не раздражает, но хочется, чтобы уже закончилась. — Скучает, — повторил он, растягивая слово. — Надо же. Скучает по человеку, которого даже не помнит. Это какое-то новое достижение в психологии. Надо бы записать и отправить в научный журнал. «Феномен тоски по несуществующему объекту». Как думаешь, это тянет на Нобелевскую премию? — Ты можешь шутить сколько угодно, — Джисон дёрнулся, но сдержался. Сжал кулаки и разжал. Вдохнул и выдохнул. Он дал себе слово не поддаваться на его слова. По крайней мере, не сразу. — Факт остаётся фактом. У тебя есть сын, который скучает, а ты делаешь вид, что это смешно. — А что мне ещё делать? Рыдать? Рвать на себе волосы? Бежать к нему через всю страну с криками «Прости, я был плохим отцом»? Извини, но у меня как-то нет сценария для этой сцены. Сценаристы не предусмотрели. — Сценаристы? — он горько усмехнулся. — Ты всё ещё думаешь, что это кино, где можно переписать диалоги, вырезать неудачные дубли, смонтировать всё заново? Это не кино, Феликс. Это жизнь. В этой жизни есть мальчик, который… — О, я понял. Ты приехал читать мне лекцию о родительском долге. Давай, валяй. Расскажи мне, какой я плохой. Расскажи, как я разрушил твою жизнь. Расскажи, как я травмировал ребёнка. Ты же за этим приехал, верно? Десять лет копил обиды… и вот, наконец, твой звёздный час. Сцена пуста, свет софитов направлен на тебя. Монолог, пожалуйста. — Ты закончил? — Нет, не закончил. Я ещё даже не начал. Ты хочешь, чтобы я что? Упал на колени? Заплакал? Попросил прощения? Окей, давай. Прости меня за то, что я не помню, потому что ушёл в другую жизнь, где тебе нет места. Прости за то, что я не писал, не звонил, не присылал открытки на день рождения. Этого достаточно? Или нужно ещё что-то добавить? Может, мне станцевать? Может, спеть? Джисон совершенно не верит своим глазам, что этот тот Феликс, которого он любил. Даже не тень того человека. Когда-то он требовал его любви, боясь быть брошенным, цепляясь за каждое мимолётное касание губ, а теперь это был кто-то совершенно чужой. Почему всё так изменилось за одиннадцатать лет? Почему от того человека с тёплыми объятиями осталось только… ничего? Да, это огромный срок. За это время можно родиться, вырасти и почти повзрослеть, как и их сын. За это время можно переехать в другой город, сменить работу, забыть старые привычки. Но можно ли измениться настолько, чтобы стать другим человеком? Нет, вообще заменить себя, вынув из груди всё, что делало тебя тобой, и вставить что-то совершенно незнакомое? Тот «Ликс», которого он помнил, никогда бы не стал смеяться над мечтами собственного ребёнка, спросив «Наш кто?» с таким искренним недоумением. Куда делся тот человек? Что с ним случилось? Он умер? Может быть, та часть его души, которая умела любить, просто не выжила, сломавшись под тяжестью всего, что на неё обрушилось: слава, брак, ребёнок, развод, одиночество, новая жизнь с нуля? Почему Джисон не находит ответа? Одиннадцатать лет… За одиннадцать лет можно измениться до неузнаваемости, но можно ли измениться настолько, чтобы перестать быть собой? И если да, то можно ли вернуться обратно? Часть души Феликса, которая отвечала за любовь, была ампутирована, и на её месте теперь была гладкая кожа. Даже шрама не осталось. Но если шрама не осталось… значит, рана зажила? Или значит, что раны никогда и не было? — Знаешь… я ожидал многого. Например, что ты будешь злиться или защищаться. Может быть, даже прогонишь меня. Но я не ожидал, что ты будешь смеяться над собственным сыном. — Я смеюсь над тобой. Ты сидишь здесь с таким лицом, будто ты святой мученик и ты один тащил всё это бремя. А я, по-твоему, злодей. Удобная позиция, не правда ли? Ты герой, а я злодей. Всё просто. — Я никогда не говорил, что я герой. — Но ты так думаешь, я же вижу. Ты думаешь, что если ты остался и растил его один, то ты автоматически прав, а я автоматически виноват. Знаешь что? Жизнь немного сложнее, чем твоя личная мелодрама. Хотел возразить, но осёкся. Что-то задевает его. Это не было правдой… или нет, именно в них была доля правды. Он действительно считал себя правым. Он действительно считал своего бывшего виноватым. Да, Джисон приехал сюда с этим грузом в виде много лет обиды, упакованная в чемодан праведного гнева. — Хорошо. Возможно, ты прав. Я имею право хотеть ответов. Я хочу, чтобы ты хотя бы попытался понять. — Понять что? — Понять, через что Рики прошёл… Ты выбрал это имя на четвёртый день после его рождения. Мы спорили, потому что я хотел назвать его в честь своего отца, а ты упёрся… Отца, который ушёл точно также, как и ты… — усмехнулся он. — Не помню. — Я знаю, что не помнишь, а это правда. Знаешь что ещё правда? Что он знает, кто его имя выбрал. Я рассказывал ему, он спрашивал. — Трогательно, — Феликс изобразил аплодисменты. — Слушай, а ты не думал написать мемуары? «Моя жизнь с исчезнувшим мужем». Бестселлер, я уверен. — Можешь сколько угодно прятаться за сарказмом, правда от этого не изменится. Когда я рассказываю ему о тебе, он слушает с горящими глазами, как слушают сказку. Понимаешь? Ты был для него сказкой… Потом он немного вырос, начал задавать другие вопросы. «Пап, а почему он ушёл?». «Пап, а почему он не пишет?». «Пап, а он нас любил?». — И что ты отвечал? — Что ты очень сильно любил и ушёл не из-за этого, а потому что… — он запнулся, — ты потерял себя, не зная, как остаться, не разрушившись. Я просто не мог сказать ему: «Твой отец нас бросил». — Ты ему врал, — сказал Феликс. Он по-прежнему смотрел на Джисона с вызовом, который стал каким-то… усталым. — Возможно. Но в этом было своё спасение. Я не хотел, чтобы он рос с мыслью, что его бросили и что его папа… — О, точно, — он снова оскалился. — Давай, расскажи мне, как ты защищал его от жестокой правды. Да, ты был идеальным отцом, который скрывал от сынишки страшную тайну. Ты прямо рыцарь в сияющих доспехах, а я дракон, который похитил принцессу и утащил её в пещеру. — Я никогда не говорил… — Ты не говорил, но ты так думаешь. Знаешь, что самое забавное? Ты растил его один, а он всё равно скучает по мне. Ты был рядом, а он скучает по тому, кого даже не помнит! Как думаешь, почему? Может, ты был не таким уж идеальным отцом? Может, дело не во мне, а в тебе, потому что ты не давал ему чего-то важного? Было больно. Было обидно. Были одиннадцатать лет одиночества, которые только что плюнули ему в лицо. — Ты не знаешь, через что мы прошли. Через что я прошёл. — О, я не знаю? Так расскажи. Расскажи, как ты страдал и плакал по ночам. Я послушаю. Может, даже посочувствую. Ну, давай, я весь во внимании. Джисон ничего не смог пока что ответить, просто посмотрел на Феликса, который в ответ лишь усмехнулся и продолжил: — Зачем ты приехал? — Хороший вопрос. Я задаю его себе последние трое суток. С того самого момента, как купил билет на самолёт. — И какой ответ? — Его нет. Есть только… — он запнулся, подбирая слова, и вдруг понял, что все слова, которые он готовил несколько раз, разбежались. — Есть только то, что я больше не мог просыпаться каждое утро и знать, что ты где-то есть, но тебя нет… И не мог проходить мимо твоей старой студии. — Ты думаешь, мне было легко? — мужчина вздохнул. — Я не знаю, что тебе было. Я знаю только то, что однажды ты собрал вещи и ушёл без объяснений. Просто оставил нас и исчез, будто никого их нас никогда не было. — Я не мог по-другому. — Почему ты не мог? Что я сделал? Что мы сделали? Я прокручивал это в голове тысячу раз, вспоминая наши последние месяцы и ища то, где ошибся. Может, я слишком давил? Может, я недостаточно любил? Может, ты просто устал от всего этого? Ну, я имею ввиду мой бесконечный график, работу, вечные съёмки, фанаты… — Дело не в тебе. — А в ком? В ком, Феликс? Если не во мне, то тогда в ком? В нашем сыне? Когда ты ушёл, ему было четыре года. Он не понимал, что произошло. Просто однажды проснулся, а тебя нет. Теперь он спрашивает о тебе, а я не знаю, что отвечать. Я сам не понимал, что тогда произошло. Я просыпался каждое утро и искал тебя глазами, спрашивая Бога, когда ты вернёшься. — Сердце разрывается. Прямо слёзы на глазах. Продолжай. — прокомментировал он. — А потом он перестал спрашивать. Знаешь, когда это случилось? Ровно через год, когда вдруг понял, что ответов нет и ты не вернёшься. В пять лет он научился не задавать вопросов, на которые нет ответа… Это нормально, по-твоему? — Нормально — понятие относительное. — В школе у него были проблемы. Он не мог найти друзей, потому что был замкнутым и всё время сидел один. Учителя говорили, что он витает в облаках. А он просто ждал, что ты заберёшь его после уроков, как забирали другие отцы… Ты не приходил… Рики до сих пор всё помнит. Вернее, помнит твоё отсутствие, с которым вырос. Когда ему было десять, он спросил меня: «Пап, а если я стану знаменитым, он меня заметит? Если я стану актёром, он придёт на мой спектакль?» — И что ты ответил? — спросил он глухо. — «Не знаю. Но если ты станешь актёром, я буду сидеть в первом ряду на каждом твоём спектакле. Я буду аплодировать громче всех и буду плакать от гордости. А он… если он не придёт, это будет его проблема». Я не говорил ему, что ты обязательно придёшь. Я не мог ему это обещать. Я сам не знал. — Зато честно. — Да, честно. Но знаешь, что он ответил? Он сказал: «Я всё равно стану актёром, и когда-нибудь он меня увидит и поймёт, что зря ушёл. Может быть, когда-нибудь вернётся». — Джисон сделал паузу, после его голос сорвался до шёпота. — Ему было десять, Феликс. Десять. А он уже думал о том, как вернуть тебя. — Это манипуляция. Ты давишь на жалость. — Нет, я рассказываю тебе правду, которую ты не хотел слышать, поэтому ты от неё сбежал. От этого она не перестала существовать. Наш сын скучает по тебе. Он смотрит на твою фотографию перед сном — она стоит у него на тумбочке. Просто молчит и смотрит. Я видел это десятки раз. — И что ты делал? — Ничего. Закрывал дверь и уходил. Это его личное. Его отношения с тобой. Я не имею права в них вмешиваться, даже если ты сам в них не участвуешь. Море внизу всё ещё дышит. Над головой горят бесконечно далёкие от человеческих драм звёзды. — И знаешь, что самое страшное? Он до сих пор тебя ждёт. Всё ещё верит, что однажды ты придёшь и скажешь ему, что гордишься. Не я мог дать ему надежду на это. Я не знаю, откуда это взялось. Может, ты передал ему это вместе с глазами и улыбкой, которые чертовски напоминают тебя мне. Твой единственный подарок, который ты ему оставил. — Знаешь, я тоже устал. Все эти годы я пытался забыть. Убеждал себя, что всё было ошибкой, в том числе и наша любовь. Я вырезал тебя из своей жизни, не смотрел твои фильмы, не читал новости о тебе, не спрашивал общих знакомых. Я построил с нуля новую жизнь и у меня всё хорошо. Я счастлив. Теперь ты приходишь и говоришь, что у меня есть сын, которого я бросил и… Не договорил, закрыв лицо руками. Ветер трепал его волосы. Море внизу продолжало биться о скалы. Оно было таким же равнодушным, как и время. Джисон смотрел на Феликса и не знал, что делать. Он приехал за правдой с желанием услышать «Прости». Хотел увидеть раскаяние. Всё сейчас происходящее было куда хуже, ведь это не было ложью — скорее амнезия, выстроенная самим Феликсом за годы отрицания. Ему стало страшно, потому что если человек может забыть собственного ребёнка, то значит, он может забыть всё, что угодно. Вся их любовь и тысячи тёплых объятий, получается, могли просто исчезнуть из памяти. — Я приехал не для того, чтобы разрушить твою жизнь. Я приехал, потому что не мог больше молчать. Рики заслуживает правды, даже если она заключается в том, что его отец не помнит о его существовании. — Я не… Я не знаю, что со мной не так. Я не знаю, почему не помню. Может, даже не хочу быть… таким человеком, который бросил своего ребёнка. — Тогда что ты хочешь? Что ты хочешь сделать? Он долго молчал, смотря на чёрное море, в котором проглядывались первые звёзды. Потом перевёл взгляд на Джисона и… просто пожал плечами, сжав губы в тонкую полоску. Теперь замолчали. Словам, которые лились весь этот мучительный вечер, пожалуй, пришёл конец. Им нужно время, чтобы прорасти. Небо над горизонтом стало совсем тёмным. Звёзды, которые сначала загорались по одной, теперь усыпали весь небосвод, собираясь в Млечный Путь. Луна ещё не взошла, поэтому далёкие звёзды казались реальнее. Может, можно протянуть руку и коснуться их? Волны снизу накатывают на камни, разбиваясь в пену. Отступают, оставляя мокрые следы на скалах. Это напоминало о том, что всё проходит. И радость. И боль. И любовь. И одиночество. Всё когда-нибудь становится частью этого бесконечного дыхания и растворяется в нём. Сколько же раз Джисон представлял себе эту встречу. В своих фантазиях всё было иначе. Там Феликс плакал на его плече, прося прощения. Или они сталкивались случайно в каком-нибудь кафе, и между ними сразу вспыхивала искра, от которой всё начиналось заново. Там же он представлял, как его любимый звонил ему посреди ночи и говорил: «Я возвращаюсь». Всё сентиментально. Реальность оказалась куда сложнее. Всё в этой жизни сплошная боль. Сидя рядом с человеком, которого он любил всю свою жизнь, он не чувствовал облегчения. Что-то закончилось, но не здесь и не сейчас, а уже давно, просто он только теперь это осознал. Феликс же обхватил свои колени руками и тоже смотрел на море, как и Джисон. Его лицо было даже слишком спокойным. Так спокойны бывают люди, которые приняли какое-то важное решение и теперь просто ждут момента, чтобы его осуществить. Ветер трепал его волосы, бросая пряди на лицо, которые он не убирал. Часть его уже ушла с этого обрыва, оставив только оболочку. Никто из них не смотрел на часы, ведь время здесь измерялось ударами сердца, которое стучало устало. Оно тоже понимало, что это не счастливый конец. Точка в конце долгой и запутанной главы, да. Спустя какое-то время Феликс разжал руки и выпрямил спину. Что-то изменилось. — Мне пора, — так говорят не после пятнадцати лет разлуки. Так говорят после обычной встречи старых знакомых: «Ну, мне пора, было приятно повидаться, как-нибудь созвонимся». Стало ещё больнее. Джисон не ответил, а лишь наблюдал за тем, как Феликс медленно поднимается с травы, словно его тело успело отвыкнуть от движения за время их долгого сидения. Он отряхнул джинсы, поправил свитер. Замер. Его рука потянулась к левой. Пальцы коснулись безымянного пальца, на котором поблёскивал белый металл. Простое кольцо, которое он надел ему целую жизнь назад в городском парке. Сердце пропустило удар. Он знал, что будет дальше, но всё равно, кажется, оказался не готов. Феликс торжественно стянул кольцо с пальца, которое поддалось не сразу. Может быть, приросло к коже за пятнадцать лет, не хотя расставаться с тем, кому принадлежало. Поддалось. Теперь он подержал его на ладони и разглядывая так, словно видел впервые. Маленький ободок, в котором когда-то помещалась целая вселенная. Потом он размахнулся и бросил в море. Кольцо сверкнуло в последний раз, поймав отблеск далёкой звезды, и исчезло в темноте. Всплеска от удара о воду не было слышно. Море приняло эту жертву так же равнодушно, как принимало всё остальное. Тот же смотрел на то место, где только что исчезло кольцо. Чувствовал, как внутри что-то обрушивается. Стены там рухнули давно. Обрушился фундамент в виде последней плиты, на которой он строил свою пустую одинокую жизнь без того, кого любит до сих пор. Пятнадцать лет он носил своё кольцо. Одиннадцать лет он хранил его сначала на пальце, потом в шкатулке, когда понял, что не может больше носить его и притворяться, что всё в порядке. Всё это время он верил — или заставлял себя верить, — что у Феликса тоже есть это кольцо, потому что хранит память о человеке, которого не забыл. Теперь кольцо лежит на дне. Вместе с ним на дно ушла последняя надежда. Мужчина уже повернулся, чтобы уйти. Его спина была прямой, плечи расправленными. Он сделал шаг — один, второй. — Подожди. Он остановился, но не обернулся. — Что ещё? — Ты правда уходишь? Вот так? Медленно повернулся. Звёздный свет падал только на плечи и волосы, оставляя черты в темноте. Джисон видел его глаза, что блестели. Может, от пустоты. — А чего ты ждал? Что мы посидим ещё немного, поплачем друг другу в жилетку и решим начать всё заново? Думал, что я брошу своего человека и поеду с тобой? Прости, но этого не будет. — Я не прошу тебя ехать со мной. — Тогда чего ты хочешь? Он поднялся. Ноги затекли, от чего пошатнулся. Джисон не знал, что сказать, глядя на возлюбленного. Все слова, которые он готовил много лет, разбежались. Осталось только несколько: — Я хочу попрощаться, по-настоящему. Не так, как тогда. — Тогда всё было по-настоящему, ты просто не хотел это признавать. — Возможно, я не хотел, но сейчас я прошу тебя просто попрощаться. Феликс фыркнул. Скрестил руки на груди защитным жестом, что было знакомо до боли. — Тебе мало того, что мы уже попрощались одиннадцатать лет назад? Тебе нужно ещё одно прощание? — Мне нужно закрыть эту дверь. У тебя была новая жизнь. У тебя был новый человек. У меня ничего из этого, если только воспоминания, которые до сих пор душат меня. Дай мне хотя бы попрощаться, чтобы я мог вернуться домой и сказать нашему сыну, что я видел тебя и ты… не вернёшься. Тот молчал. Ветер усиливался и принёс с моря запах соли и водорослей. На самой границе слышимости, кричали чайки. Или это был просто шум волн. Обман слуха. — Хорошо, — сказал он наконец. — Прощайся. У тебя есть одна минута. Потом я уйду. Меня ждут. — Ждут, — повторил мужчина, от чего это слово обожгло ему губы. — Тебя кто-то ждёт. Кто-то, кто не я. Он знает, что ты сейчас со своим бывшим мужем? — Знает. Я сказал ему, что приду поздно. Иду на встречу со старым знакомым. Я не соврал. Ты и есть старый знакомый. — Старый знакомый… Да, наверное, так и есть. Старый знакомый, который всё ещё любит тебя… Можно мне… поцеловать тебя? На прощание. — Ты серьёзно? — Феликс резко поднял голову. Глаза вспыхнули. — Да. Один поцелуй. Последний. И я уйду. — Это ничего не изменит. — Я знаю. — Это ничего не вернёт. — Я знаю. — Это просто… пустой жест. — Для тебя возможно. Для меня нет. Стояли друг напротив друга, разделённые расстоянием в два шага и пятнадцать лет. Ветер выл между ними, забираясь под одежду. — Чёрт с тобой. Феликс сделал шаг вперёд. Его руки легли на плечи Джисона, притянув его к себе. Поцеловал, хоть это и был не тот поцелуй, который описывают в страстных романах. Не было былого тепла. Вот, он получил что хотел, теперь пусть оставь его в покое. Он всё равно закрыл глаза и вдохнул запах человека, который когда-то был его. Помнил этот вкус губ, которые когда-то принадлежали ему, а теперь принадлежали другому. Поцелуй длился всего несколько секунд. Он прожил целую жизнь за это короткое время. Первая встреча. Момент, когда он едва удержался, чтобы не поцеловать его у стены. Их ночи в клубах. Тысячи несказанных слов. Первые шаги. Первые слова. Первые слёзы. Развод. Пустота. Тишина. Много лет тишины. Феликс отстранился. Он не хочет показывать то, что дрожит в глазах. — Всё? Ты получил своё прощание? — Да… Спасибо. Тот коротко кивнул. Повернулся, чтобы уйти. Мужчина снова окликнул его. Теперь кж точно в последний раз: — Феликс. — Что ещё? — он не обернулся. — Мы встретимся дома? В Сеуле? В мае? Как тогда? Замер. Его спина напряглась. Плечи поднялись. Опустились. Медленно повернул голову. В его глазах, освещённых звёздным светом, мелькнуло что-то похожее на усмешку. Наверное, в этот раз всё же грустную. — В мае? — переспросил он, и уголки его губ дрогнули. — Ты всё ещё веришь в сказки, Боже. Он не сказал «Да». Он не сказал «Нет». Просто усмехнулся и ушёл. Силуэт становился всё меньше и меньше, пока не растворился в темноте. Только звук шагов по траве ещё какое-то время был слышен, но и он исчез. Джисон остался один. Он стоял на краю обрыва и смотрел в темноту, где только что исчез человек, которого он любил всю свою жизнь. В его груди было пусто, будто кто-то вынул оттуда всё содержимое и оставил только оболочку. Снова опустился на траву, обняв колени руками. Совсем как Феликс недавно. Ноги не держали. Поднял глаза к небу. Звёзды смотрели на него сверху. Впервые за пятнадцать лет не чувствовал ничего. Ни надежды, ни отчаяния. Ни любви, ни ненависти. Он всё ещё чувствует это прикосновение к губам, пусть оно и было холодным. Даже такое было драгоценностью. Это последний раз в их жизни, когда их губы соприкоснулись в поцелуе. В этот момент он мог закрыть глаза и представить, что ничего не кончилось. Им снова двадцать три. Апрель заканчивается, май начинается. Жизнь продолжается. Такого больше не будет. Первые касания, которые помнил до мельчайших деталей. Свет падает из окна. Он проводит по его щеке, Феликс дёргается от неожиданности. Одно касание прожгло его насквозь. Прекрасно понимал, что делает. Потом был первый поцелуй, прижимая его к стенке. Наклонился так близко, будто боялся, что может передумать. Подался вперёд. Мир так прекрасно сужался до этих тёплых касаний, что можно было потерять голову прямо там. Громкая музыка, цветные огни, чужие плечи вокруг, а они вдвоём в центре клуба, прижатые друг к другу, и ничего вокруг не существовало. Всё внутри переворачивалось. Совместных прогулок было так много, что не сосчитать. Особенно ночами, ведь у Джисона днём были съёмки, у Феликса фотосессии, и только ночь принадлежала им безраздельно. Они ходили по пустым улицам, держась за руки, разговоривая обо всём на свете, особенно о будущем. Городской парк. Обрыв в их родном городе, где однажды встретились майским вечером. Подошёл сзади него, обняв за плечи, после чего стояли так долго-долго, не говоря ни словечка. Там же, в этом парке, он сделал ему и предложение, на что ему поклялись в тысячи словах. Протянул кольцо, которое пару минут назад оказалось на дне моря. Он помнил, как его любимый человек всхлипывал, закрывая лицо руками после, соглашаясь не раздумывая. Обнимались. Плакали. Смеялись. Одновременно. Джисон поднял голову. Небо на востоке начало светлеть. Чёрный цвет сменялся тёмно-синим. Тёмно-синий сменялся серым. Серый сменялся розовым у самого горизонта. Звёзды гасли одна за другой, словно кто-то наверху задувал свечи. Море из чёрного становилось серебряным. Начинался рассвет. Он не чувствовал ничего, если только пустоту, которая стала привычной. Может, ещё слёзы почувствовал, которые текли по щекам. Даже не заметил, когда начал плакать. Грубо вытер глаза рукавом, но слёзы не остановить. Они текли и текли. Это всё, что он копил одиннадцатать лет. Вот все те невысказанные слова и несбывшиеся мечты. Впомнил сына. Рики. Вспомнил, как несколько лет назад, когда мальчику было, кажется, двенадцать, они сидели на кухне. Он тогда вдруг спросил: — Пап, а расскажешь о нём ещё раз? Это был не первый такой разговор и не последний, но почему-то именно тогда Джисон не выдержал. Он начал рассказывать, и из глаз потекли слёзы. Он пытался сдержаться, но не мог. Пытался отвернуться, но сын всё равно заметил. Тогда не он утешал Рики, а он его, от чего ему до сих пор было стыдно и горько. Мальчик подошёл, обнял его ещё детскими руками со словами о том, чтобы он не плакал, и они справятся. Двенадцать лет. Ребёнок. И он утешал взрослого мужчину, который не смог справиться с собственной тоской. Теперь Джисон закрыл лицо руками и зарыдал в голос. Он мог себе это позволить? Наверное. Мог не сдерживаться, впервые быть не сильным для кого-то. Он просто сломлен и устал от тоски по тому, чего больше нет. А небо становилось всё светлее. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но его лучи уже красили облака в розовый и золотой. Чайки проснулись. Ветер стал теплее. Мир всегда просыпается, не замечая чужого горя. Это было правильно. Так и должно быть. Жизнь продолжается даже когда кажется, что она кончилась.

***

Странно, что в один миг любимый человек становится незнакомцем. Оглядываясь назад, можно разглядеть трещины, которые появились задолго до самого разрыва. В моменте это всегда происходит внезапно. Ты просыпаешься утром, смотришь на человека рядом и вдруг понимаешь, что ты его не знаешь. Это лицо, которое ты целовал тысячу раз. Эти руки, которые держали твои. Этот голос, который шептал тебе самые нежные слова… Всё это чужое. Всё это принадлежит кому-то, кого здесь больше нет, и, может быть, никогда не было. Вы когда-то любили друг друга так, что это чувство, казалось, способно было разорвать грудную клетку изнутри. Вы не могли надышаться друг другом в самом буквальном смысле, просыпались ночью только для того, чтобы убедиться, что он рядом, а его рука всё ещё лежит на твоей груди прямо над сердцем, которое бьётся для него. Вы были двумя вселенными, которые столкнулись и слились в одну. Она была прекрасна. Её майские ночи. Её клубы. Её прогулки по пустым улицам, когда вы говорили обо всём и ни о чём. Её заднее сиденье машины, где вы лежали часами, разговаривая о будущем. Вы были уверены, что это навсегда. Все так думают, кто хоть раз любил по-настоящему. Это не глупость и не наивность. Это свойство самой любви. Она не умеет иначе, только любить навсегда. «Навсегда» вдруг заканчивается, и это чувствуется как смерть, которую ты переживаешь в одиночестве, потому что тот, кто мог бы тебя утешить, и есть причина твоей гибели. Всё заканчивается одинаково. Эта мысль могла бы показаться циничной, но на самом деле в ней нет цинизма. Все великие истории любви заканчиваются одинаково. Неважно, расстались вы из-за предательства или просто потому, что время выпило всё до дна. Финал всегда один. Однажды наступает ничем не примечательная ночь, когда всё меняется. Ты берёшь телефон, чтобы написать привычное «Спокойной ночи», и вдруг понимаешь, что не напишешь. И он не напишет. Переписка, которая когда-то была бесконечной, оборвётся. Самое страшное заключается в том, что ты не заметишь, когда это случилось. Ты не сможешь назвать точную дату. Всё происходит медленно и внезапно одновременно. Вы ещё вместе, но уже порознь. Вы ещё говорите, но уже молчите. Вы ещё касаетесь друг друга, но ваши руки холодны. Однажды ты посмотришь на него и не узнаешь. Он посмотрит на тебя и тоже не узнает. Вы оба поймёте, что того человека, которого вы любили, больше нет. На его месте кто-то другой. С его лицом, с его голосом, с его именем… но другой. Это случается в одну ночь. Всегда в одну ночь. Заднее сиденье машины пустует. Разговоры закончились. Будущее, о котором вы мечтали, наступило, но оно оказалось совсем не таким, как вы представляли. От великой любви осталась только тишина. Ты будешь сидеть в этой тишине, и вспоминать, и думать… как? Как мы дошли до этого? Где мы свернули не туда? Что я мог сделать иначе? Странно. Страшно. Неизбежно. Всё заканчивается одинаково в одну ночь, когда вы уже не сможете лежать, разговаривая обо всём. Эта ночь обязательно наступит. Может быть, не сегодня, и, может быть, не завтра. Всё, что тебе останется, так это помнить, как вы любили и верили, что это никогда не кончится. Нет, оно всегда кончается. Потом наступает рассвет, и жизнь без него продолжается. И всё же, несмотря ни на что, эта история была прекрасна. Она не закончилась хорошо. Боли в ней было столько, что хватило бы на несколько жизней. Она была настоящей. В ней были моменты, которые невозможно стереть, обесценив. Они до сих пор живут под кожей неистребимо. Парни не знали, что то, как они шли за руки по пустым улицам, станет последним разом. Рука лежала в руке. Если бы они знали, они бы шли медленнее. Они никогда не смогли бы узнать об этой судьбе. Он до сих пор оглядывается на оставленные ими шаги и ищет его запах спустя все те годы. Это смешно, наверное. Ничего не может с собой поделать. Всё, что оставили ему, были одними воспоминаниями, которые значат больше, чем просто прошлое. Они были целыми мирами для друг друга. Пожалуйста, пусть он не забудет это, даже если он забыл его. Пожалуйста, пусть он помнит, что у них было хоть что-то настоящее, что не стыдно вспоминать. Он устал блуждать в этом бесконечном дне, который сменяется бесконечной ночью. Ему так нужно сказать ему много чего — и в то же время, кажется, все фразы закончились. Пусть он не запирает его в этом глубоком сне, из которого нет выхода. Дай ему хоть одну надежду на то, что он проснётся, и всё будет иначе, перестав искать его сметённые временем следы. Он не хочет ждать конца, когда боль утихнет, ведь воспоминания поблекнут. Он хочет помнить, ведь только так он жив для него. Может, они снова вернуться к тому времени, когда они были хоть чем-то. Может, ещё не поздно. А если поздно, то пусть. Он всё равно будет помнить каждый поцелуй. Правда, несовместимые вещи. Любовь и время. Никто никогда не узнает истинную судьбу даже самой сильной любви, даже её владелец. Продавец жизни не предскажет исхода. Он лишь протягивает тебе билет и улыбается загадочно, зная то, чего не знаешь ты. Жизнь — самая загадочная штука в мире, не правда ли? Она когда-нибудь закончится, имея разные концовки, и никто не скажет тебе заранее, какая достанется тебе. Может быть, их концовка ещё не написана, или просто лежит на дне моря вместе с серебряным кольцом. Может быть, где-то там, за горизонтом, есть другая версия этой истории, в которой они не расстались и там их сын вырос с двумя отцами, а не с одним и тенью второго. В какой-то параллельной вселенной они всё ещё лежат на заднем сиденье машины и говорят обо всём, и май никогда не заканчивается. Но зачем нужны были те тысячи слов?