Линия защиты

Штат Нью-Йорк, 1980. Юридический отдел CBS. В помещении на сороковом этаже высотки витал запах старого дерева, типографской краски и доносились частые телефонные гудки. За окном тяжелело, давлело серое Нью-Йоркское небо, ложась на сотни и тысячи пульсирующих жизней этого безумного, никогда не засыпающего мегаполиса. Двери лифта с тихим звоном открываются, выпуская двух фигур, ради которых и было организовано это совещание. Смуглый молодой человек в темных очках-авиаторах и синем кителе, расшитым золотыми пуговицами и необычными витыми элементами, занимает свое место во главе длинного стола со всем топ-менеджментом, оставляя своего телохранителя ждать снаружи. Перед ним несколько человек в строгих костюмах с галстуками, с дорогими ручками, многочисленными бумагами и у каждого по стакану воды, словно на приеме где-то в правительственном корпусе. Только сухая, деловая заинтересованность. — Мистер Джексон, мы рады приветствовать вас, — начинает председатель. — CBS Records готова предложить вам юридическую поддержку по всем вопросам вашей медийной деятельности: переговоры с лейблами, регулирование публичных выступлений, контроль за использованием вашего образа. Мужчина с проседью на висках подхватывает с улыбкой: — Мы в CBS все как одна большая семья. Мы заботимся о своих. Майкл чуть наклоняет голову. В очках не видно его глаз, но уголки губ дёргаются не то усмешкой, не то усталостью, смешанной с легким несогласием. — У меня уже есть семья, — вскидывает голову Джексон. Повисает неуместная тишина. Мужчины переглядываются. Кто-то кашляет, прикрывая рот кулаком. Председатель хочет еще что-то сказать, но его тут же перебивает женский голос. — В этом и проблема, – режет воздух без предупреждения. Все поворачиваются к ней, в том числе и Джексон. Женщина, сидящая по левую сторону от председателя, на секунду осекается, думая, что выдала что-то глупое и непрофессиональное, но сохраняет стальную уверенность. Юноша сразу заметил это в ее небесных глазах. Волосы цвета темного каштана по-деловому уложены в пучок, что дополняло строгости к ее черному офисному костюму. На столе перед ней закрытая папка и стакан с водой, к которому она даже не прикоснулась. Смотрит прямо на Майкла, в тонированные стекла RayBan. — Насколько я понимаю, — с некой осторожностью продолжает незнакомка в костюме, – Вам пора в одиночное плавание, но ваша «семья» в Энсино уже имеет чёткое представление о вашей карьере. Особенно один её член. Тот, кто, как поговаривают, не очень жалует постороннее вмешательство. Майкл замирает. Приспускает очки на кончик носа медленно, словно давая себе время собраться. Смотрит на неё поверх стёкол с внимательной, изучающей точностью. Впервые за всё заседание он перестаёт сканировать комнату и фокусируется на одном лице и осознает, что она единственная женщина из всех здесь присутствующих. — Мы виделись с вами ранее? — пальцы задержались на металлической дужке. — Не думаю. — Она чуть заметно склоняет голову. — Я бы запомнила. — А кто вы? Изучает ее как нечто необычное. — Виктория Альбрехт. Адвокат. — Знаете, в чём моя цель, мисс Альбрехт? — мужской голос становится чуть тише. — Конечно знаю, — отвечает она, глядя прямо в глаза. — Вы хотите быть первым артистом в мире. На лице юноши в кителе виднеется едва заметное удивление. Ведь он прежде не привык к столь предсказуемому поведению и даже нервно дернул плечом, чувствуя, как его только что прочли как открытую книгу. — И вы можете в этом помочь? — Да. Коротко. Без пафоса. Без «я сделаю всё возможное». Просто «да». Очки падают с лица совсем, открывая темные, подкрашенные омуты, что ни на секунду не спускаются с этой женщины. В них зарождается азартный интерес вместе с настороженностью. — Как? — Просто я верю, — отвечает она. — Что таких, как вы, больше нет. И никогда не будет. Председатель кашляет, пытаясь вернуть себе контроль над заседанием, но Майкл не оборачивается. Он продолжает смотреть на неё, игнорируя всех остальных. – Мистер Джексон?, – он молчит, – Мистер Джексон, мы... — Мне нужна она. – многозначительно пресекает речь молодой человек, по прежнему держа крепкую линию взглядом, – Прошу вас, оставьте нас с мисс Альбрехт на пару минут. Мужчины за столом переглядываются в легкой растерянности, любопытстве и лёгкой обиде на то, что какой-то мальчишка, пусть даже гениальный, позволяет себе диктовать условия в их собственном кабинете. Но они поднимаются один за другим. Кто-то забирает папку, кто-то поправляет галстук, будто это движение может вернуть им утраченный контроль. Дверь закрывается за ними с тихим щелчком, звук кажется неестественно громким в наступившей тишине. Они остаются вдвоём, что теперь между ними нет важных шишек CBS Records, каких-то посторонних слов, нет никого, кроме воздуха, который становится плотнее с каждым его вдохом. — Итак, мисс Альбрехт. Ваше первое задание, — в негромком голосе проступает та самая усталость, что прячется за молодой дерзостью. — Вы должны уволить Джозефа. Виктория хлопает ресницами от столь неожиданной, но честной просьбы. Эта честность, или же отчаяние, цепляет её сильнее, чем любые профессиональные приёмы. — Джозефа... Вашего отца? — переспрашивает она с легким удивлением. Только констатация факта, ровная, холодная, как лезвие скальпеля, – И как же вы прикажете мне это сделать? Он смотрит на неё долго, так долго, что комната перестаёт существовать, за окном исчезает серый Нью-Йорк, остаются только они двое и это дерзкое требование, которое ей поручили. – Быстро, – будничным, обыденным тоном, словно он говорил о погоде за окном. — Вы понимаете, что это значит? — легкое беспокойство дает о себе знать, но она уже знает ответ. — Понимаю, — в его глазах, тёмных, глубоких, она видит отражение собственной решимости. — Поэтому я здесь. Тишина повисает между ними, густая, почти осязаемая. В этой тишине она принимает решение. — Хорошо, мистер Джексон, — говорит она, берёт ручку, прекрасно осознавая приближение точки невозврата. — Тогда приступим. *** Конечно, Виктория знала, кто он, восходящий молодой голос Америки, ещё до того, как он переступил порог конференц-зала. Его дебютный альбом бил рекорды продаж по стране, занимая высшие строчки музыкальных чартов, ознаменовывая сильный фундамент его сольной карьеры. Без братьев. Без Jackson Five. Знала, какая сила кроется в столь юных годах, знала, где он живёт, знала, кто держит его контракты и кто получает проценты с каждого проданного альбома или сингла. Что Майкл Джексон гениален, что он устал и что он опасен тем особенным огнем, который излучают люди, которым больше нечего терять. Он сидел во главе стола, смотрел на неё в упор, и в его позе не было ни капли сомнения, а только вызов и требование, только та самая дерзкая аура, которая заставляла людей либо бежать от него, либо идти за ним до конца. Виктория, сама того не ожидая, выбрала второе. Она не сказала ему об этом, не произнесла ни одного лишнего слова, просто кивнула и открыла папку, как и требовал профессиональный долг. — Я сделаю это, — сказала она, поднимая на него глаза. — Но вы должны понимать, что после того, как факс уйдёт, пути назад не будет. — Я знаю. — Ваш отец не простит вам этого. — Он и так не прощает мне ничего, — усмехнулся Майкл без оттенка веселья, а наоборот, с горечью, которую она узнала бы из тысячи голосов. — Вы думаете, я боюсь его гнева? Я боюсь только одного — что я никогда не буду свободен. Виктория посмотрела на него с пониманием, принятием, и тем, что она не позволила бы себе назвать даже мысленно. Это юное дарование идет напролом во всех смыслах слова и она не понаслышке знала, каково это, когда собственные родители готовы ставить тебе палки в колеса. Работа заняла три дня. Она сидела в своём кабинете до полуночи, перечитывая старые контракты, вычёркивая пункты, находя юридические лазейки, которые Джозеф Джексон оставил, будучи уверенным, что никто не посмеет в них войти. Находила их одну за другой, записывала, перепроверяла, снова перечитывала, консультировалась с главным офисом, как сделать все легально и корректно. К утру четвёртого дня у неё был готов факс. Безупречная страница с единственной целью сделать увольнение неизбежным. «Письмо счастья» ушло в Энсино в одиннадцать утра. Короткая, выверенная до запятой, страница легла в факс, и аппарат, загудев, начал заглатывать её по сантиметру, отправляя в Калифорнию, в дом на Хейвенхерст, где это имя уже, наверное, произносили с таким же холодом, с каким она его печатала. «От имени адвоката Майкла Джозефа Джексона уведомляю вас, что вы освобождены от полномочий личного менеджера вышеупомянутого лица» Она перечитала текст вслух, проверяя каждое слово, но ошибок не было, и она это знала. — В. Т. Альбрехт. И соответствующая подпись с формой обратной связи и печатью лейбла. Женщина стояла у аппарата и смотрела, как лист исчезает в чреве факсимильной машины, как что-то необратимое, почти как первый шаг с обрыва, когда назад уже не взглянешь, когда остаётся только лететь и надеяться, что там, внизу, кто-то держит для тебя руки. Хотя годы юридической практики в самых сложных делах не прошли бесследно, и она всецело полагалась на свой профессионализм. Рабочий телефон зазвонил через час. И через два. И через три, но секретарь старалась переключать на другие линии, ссылаясь, что мисс Альбрехт на данный момент очень занята. Виктория сидела за столом, перебирала бумаги, проверяла пункты, перечитывала письмо, которое ушло в Энсино, и чувствовала, как внутри неё бушует странное беспокойство, приходящее ровно в тот момент, когда ты делаешь шаг, который не можешь отменить. В дверь постучали. — Мисс Альбрехт, — секретарша стояла на пороге с лёгкой тревогой в лице, голос её звучал чуть тише обычного, будто она боялась, что кто-то её услышит, — на линии мистер Джозеф Джексон. Он уже звонил четыре раза за последние полчаса. Говорит, что будет ждать, сколько понадобится. Виктория посмотрела на телефон, потом на секретаршу, потом снова на телефон, и внутри неё что-то дрогнуло. не страх, не неуверенность, а только лёгкое, почти незаметное осознание того, что она только что переступила черту, за которой нет возврата. Немного собравшись, выдохнула, медленно, глубоко, и сказала: — Соедините. Голос в трубке басил низкой, хриплой, тяжелой злостью, копившейся годами. Он не представился, не поздоровался, не потратил ни секунды на пустые слова, потому что за ними не было смысла, а смысл был только в том, что он потерял контроль, самый ценный и нужный для него ресурс. Моральный и финансовый. — Я не знаю, кто вы такая и откуда взялись, — злобным выпадом на том конце, — но я вам скажу одно - вы не имеете права вмешиваться в семейные дела! Вы не знаете, кто я. Вы не знаете, что я сделал для этого мальчика! Вы не знаете, сколько сил и сколько миллионов долларов я вложил в него и в его братьев! Она слушает. Не перебивает. — Я его отец! — продолжает голос с нотами обиды и ярости, которые ей уже приходилось слышать от других клиентов, когда они с чем-то не согласны, — я сделал его тем, кем он стал. Без меня он был бы никем! И теперь какая-то женщина из Нью-Йорка думает, что может просто взять и разрушить всё, что я построил?! Виктория молчит ещё секунду. Потом отвечает спокойно, ровно, как учили в судебной практике, когда напротив сидит агрессивный оппонент. — Мистер Джексон, я понимаю ваши чувства. Но у вашего сына есть юридическое право на самостоятельное представительство. Он совершеннолетний и у него есть право выбирать, кто ведёт его дела и кто управляет его карьерой. — Я управляю его карьерой! — Голос срывается на крик. — Я! С восьми лет! Я таскал его по клубам, я сидел в студиях, я выбивал контракты, когда никто не хотел с ним работать! Тяжелое, прерывистое дыхание. Слышит, как в трубке что-то звенит, может быть, он ударил по столу, может быть, что-то уронил. — Вы не знаете, что такое семья, — говорит он уже тише, таким шёпотом, что больше угрозы, чем в крике. — Вы не знаете, что значит жертвовать собой ради детей. Вы просто адвокат, для которого нет ничего, кроме бумаг и цифр. Вы не имеете права вмешиваться в то, что вас не касается! — Мистер Джексон, — говорит ровно, держа голос на одной ноте, — я не вмешиваюсь в вашу семью. Я представляю интересы вашего сына как клиента. Если вы считаете, что я нарушаю закон, вы можете подать иск, я готова к суду. Но издержки будут исчисляться в миллионах долларов, подумайте, насколько вы к этому готовы? Тишина. Она слышит, как на том конце кто-то что-то приглушенно и неразборчиво говорит. Может быть, он не один. Может быть, он звонит из офиса, где кто-то слышит его крики. — Вы пожалеете, — заключает Джозеф. Голос становится холодным, спокойным, и это пугает сильнее, чем крик. — Я не знаю, как вы дошли до этого, но я сделаю всё, чтобы вы пожалели. — Хорошо, — с лёгкой иронией отвечает она, присущей ее выдержке. — Будьте здоровы, мистер Джексон, и обдумайте мои слова как следует. Она вешает трубку. Смотрит на телефон. Секунду. Две. Потом переводит взгляд на бумаги перед собой, берёт ручку и продолжает заниматься другими документами. В кабинет заходит секретарша, слвшавшая крик из приемной, потому что стены тонкие и голос Джозефа был слышен даже через дверь. Она смотрит на Викторию с беспокойством. — Всё в порядке, мисс Альбрехт? Виктория поднимает глаза. — Всё в порядке, — отвечает она. — Просто клиент. Все нормально. И затем возвращается к бумагам. Через минуту секретарша закрывает дверь, оставляя её одну. Виктория нервно откладывает ручку и обращается взглядом на серый Нью-Йорк за окном, на далёкие крыши, на облака, на многотысячные сплетения улиц и перекрестков, игнорируя мелкую пульсацию в висках. Такие как Джозеф, давят, только когда чувствуют, что теряют драгоценный контроль. А теряют они его именно тогда, когда кто-то не боится. Она не боится. Выбор был сделан, и он единственно правильный. На следующее утро, быстро цокая лакированными лодочками, Виктория направлялась в свой кабинет мимо приёмной, где приметила двух знакомых фигур на диване. Начальник охраны в шляпе с лёгкой щетиной на лице и его подопечный, которого невозможно было не заметить даже за километр. Без очков, без кителя и той театральной брони, что была в первый день. Сейчас на нем была только забавная черная футболка с Микки Маусом и мешковатые штаны с бордовыми кедами. — Доброе утро. У вас, кажется, не назначено, — Виктория осеклась, на секунду подумав,что упустила что-то важное в своем расписании и потянулась в сумку за блокнотом. Молодой человек резво поднялся ей навстречу, шагая с той же уверенностью, что запомнилась с первой встречи. Напором и решимостью, сплавленными воедино, как два металла при высокой температуре. Майкл зашел за ней в просторный, светлый кабинет и сел напротив. Его глаза, тёмные, глубокие, смотрели так, будто видели насквозь. — Теперь назначено, – заявил он, рассевшись в кресле и не спуская с нее взгляда. В голове Виктории мигом промелькнула мысль, что он наглее, чем кажется. Уловила знакомую сталь в его тоне, заставившую сказать «да» тогда, когда должна была сказать «нет». — Хотел поблагодарить вас за проделанную работу. Но... – он помедлил, – Я хочу, чтобы вы стали моим личным адвокатом. — в голосе Джексона отчетливо вложена констатация уже сбывшегося факта, а не просьба. Он произносил это с той же уверенностью, с какой произносил тексты своих песен на сцене. — Не CBS, а моим. От повисшей тишины у Виктории буквально дрогнули нервы. Долгий взгляд. Так долго, что комната перестала существовать. За окном исчез Нью-Йорк, остались только они двое и этот разговор, который уже априори изменил всё. Знала, что значит сказать «да». Знала, что за этим последуют угрозы, ночные звонки, письма от его отца, даже если ей удалось бы растоптать его в юридических смыслах на раз два. В этом знании было что-то почти пугающее и освобождающее одновременно. — Вы понимаете, что это значит, мистер Джексон? Голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Он услышал. Он понял. — Понимаю. — Что же, подписывайте. Парень взял ручку, наклонился над бумагой. В его движениях чувствовалась та осторожность, с которой люди подписывают договоры, меняющие всю их жизнь. Подписал кривой закорючкой внизу справа, решительной, почти вызывающей. Излучающей надежду, отчаяние, желание быть свободным. — Теперь я ваш клиент. — гордо и легко улыбнулся Джексон, откладывая ручку, — Но расскажите мне, кто ещё в вашем списке. Чьи дела вы ведёте, мисс Альбрехт? — Боба Дилана. — голос ровный, хотя внутри всё дрожало. — Нила Даймонда. И Beach Boys. Бровь поднята. На его лице появилась та мальчишеская улыбка, что уже успела запомниться, на контрасте с тем железным напором в его действиях. Та, что появлялась, когда он находил что-то, что его действительно интересовало. — О, я люблю Beach Boys! — восторженно, немного по-детски отреагировал Майкл. Виктория поправила невидимку в своём каштановом пучке, ощутив совершенно нетипичное ей смущение. Не каждый день к ней приходили без согласования, но она закрывала глаза на то, что этому парню было дозволено буквально всё — он был золотой жилой CBS, и даже строгие протоколы гнулись под напором его присутствия. — Рада за вас, — легко улыбнулась она, чувствуя, как улыбка выходит чуть мягче, чем позволяла себе обычно, — и рада вести дела тех, кто точно знает, чего хочет. Майкл сделал шаг. Небрежный, почти невесомый, остановившись у лакированного стола со стопками файлов и документов. Виктория на секунду замерла, как воздух вокруг стал плотнее, растворяя в себе древесные, с горьковатыми оттенками табака ноты вместе с запахом бумаги и кофе, витавшим в кабинете. Взгляд его тёмных омутов, прищуренных, изучающих, скользнул по её лицу, побуждая дрогнуть еще раз и скрестить руки на груди. В нём было нечто гипнотическое и опасное. Та самая аура человека, который привык получать то, что хочет, и не собирался останавливаться перед препятствиями. Она отступила на полшага к панорамному окну почти инстинктивно и бессознательно, что увы, не прошло для него незамеченным. Уголок его губ дрогнул в той полуулыбке, которую она не могла прочитать ни как вызов, ни как насмешку, ни как что-то более тёплое. — А чего хотите вы, мисс Альбрехт? — нарушил тишину Джексон. Обескураживающая женщину растерянность будто парализовала. Чувствуя, как его глаза впиваются в неё, как его присутствие заставляет её сердце биться быстрее, приказывала себе оставаться спокойной, оставаться холодной, оставаться профессионалом. Что за неуместные вопросы, мистер Джексон? — Я хочу выигрывать дела, — ответила она, как можно ровнее и строже, – И каждый раз следовать букве закона, чего бы мне это не стоило. Таково мое призвание в этом мире. — А я хочу быть свободным, — сказал он, вкладывая всю потребность и ту самую нерушимую сталь, которую она слышала в их первом разговоре, — и вы — единственная, кто может мне это дать.