Не убегай!

      Триста сорок два.       Адриан считал каждого. Братья по Церкви Непокорных смеялись над этой привычкой и говорили, что хороший охотник не считает мёртвых, что это груз, который тянет вниз и ломает в конце концов любого. Но Адриан считал не из сентиментальности и не из слабости. Он считал, чтобы знать: дело делается. Каждая срубленная голова, каждый пепел, каждый осиновый кол, вбитый в холодную грудь, были счётом, который он платил за ту ночь, когда ему было четырнадцать. Когда небо над деревней стало красным и больше никогда не вернулось к прежнему цвету.       Триста сорок два.       И один, которого он не смог убить.       Грей.       Записку он нашёл на постоялом дворе в Кертене. Серый листок на подоконнике с единственной точкой на карте и красивым витиеватым символом «Г». Она источала специфический запах, который Адриан за последние три года научился узнавать из сотни других. Холодный, нечеловеческий, с едва уловимой горечью старого дерева и опавших листьев.       Адриан держал листок и без самообмана думал, что он должен сделать. Отнести записку в Церковь. Послать других охотников и забыть об этом.       Но уже через четверть часа он седлал коня.       Он не понимал этого. Честно, методично, с той же холодной расчётливостью, с которой выслеживал стаи, теперь он пытался разобраться в себе. Раскладывал по полкам, как раскладывают карты перед вылазкой в чужую темноту.       Грей опасен. Грей является не просто вампиром, а экстратуром — вампиром, охотящимся не для пропитания, а для наслаждения. Он находил места, где Грей побывал, и стоял над тем, что осталось, смотря на это с выражением лица, которое не осмеливался изучать в отражении.       Грей не просто убивал. Грей разбирал людей на части с той холодной, нечеловеческой тщательностью, которая говорила не о голоде, а о чём-то другом, более древнем и более страшном. Это была работа существа, которое понимает, что делает, и выбирает делать именно это.       Адриан стоял над кровавым следом и чувствовал, как что-то первобытное поднималось из глубины — откуда-то ниже разума и ниже совести, что-то, что узнавало эту силу и реагировало на неё прежде, чем успевал вмешаться рассудок. Странный жар растекался под кожей. Он стоял и смотрел, и ненавидел себя за то, что смотрит именно так.       Потом шёл к ближайшей реке и находился в холодной воде до тех пор, пока жар не уходил.       Три дня пути. Три дня он говорил себе правильные слова о долге и работе и об особой опасности, которую представляет Грей для тех, кто не готов. Правильные слова. Пустые, как выбитые витражи в брошенных церквях, которые попадались ему на пути всё чаще.       Правда была проще и хуже.       Он не мог не идти. Что-то тянуло его к Грею так же непреодолимо, как течение тянет тело ко дну, тихо и без усилий, против всякого смысла, против Устава Церкви, против одиннадцати лет выучки. И Адриан ненавидел это течение. Ненавидел, что не понимает его природы. Ненавидел, что среди всего живого и тёплого, что было у него в этом умирающем мире, именно серые глаза приходили к нему по ночам, и именно от них сердце болело так, как не болело от ран. Испарина выступала на коже. Он смотрел в темноту и видел их — светлые, почти серебряные, с тем выражением, которому он не мог подобрать названия, и которое преследовало его сильнее любого кошмара, что довелось ему пережить.       Он гнал эти мысли. Приказывал себе думать о маршруте, о докладе для Церкви, о чём угодно, о женщине рядом, о живом и тёплом, что было в его руках прямо сейчас. Охотникам Церкви не было отказа в этом умирающем мире, где мужчины заканчивались быстрее, чем успевали родиться. Женщины шли к ним сами — за теплом, за защитой, за одним живым часом в мёртвом веке, и Адриан не отказывал, брал это забвение, эти несколько часов без мыслей, без серебряных глаз, без боли в груди.       Он ненавидел это. Ненавидел себя за это тихо и методично, как умел ненавидеть только то, с чем не мог справиться. И Адриан не знал, что это говорит о нём самом.       И всё равно очень хотел понять.       Церковь стояла на краю сожжённой деревни, каменная и упрямая, пережившая и пожары, и одиннадцать лет кровавого неба. Витражи были выбиты, проёмы заколочены почерневшими досками, крест на крыше накренился так, что казалось, ещё один сильный ветер решит его судьбу, но он держался, и в этом упрямстве было что-то почти оскорбительно живое.       Адриан спешился, оставив коня у мёртвого дерева, потому что животное не пошло бы дальше. Кони всегда чуяли вампиров раньше людей.       Он шёл к церкви медленно, держа руку на рукояти освящённого арбалета и перебирая в голове варианты. Ловушка. Засада. Отвлекающий манёвр, пока стая заходит с другой стороны. Грей был умён, достаточно умён, чтобы Адриан за все года ни разу не поймал его на глупости, и именно поэтому любое его действие следовало рассматривать как возможный обман.       Но что-то в тишине вокруг этой церкви, в пустоте и отсутствии любого другого следа говорило о том, что стаи нет. Что вампир здесь один.       Адриан толкнул тяжёлую дверь.       Он увидел Грея сразу же и остановился на пороге так, как не останавливался никогда в бою.       Вампир стоял у алтаря спиной к двери, неподвижный настолько, что казался частью этого каменного пола, частью этих стен, которые помнили молитвы живых людей и теперь хранили только холод. Чёрная рубашка и чёрные штаны, заправленные в высокие сапоги. Волосы, длинные до самого пояса и заплетённые во множество тонких кос, казались в полутьме почти белыми, и в некоторые из этих кос были вплетены мелкие тёмные бусины на кожаных шнурках — детали старого сгоревшего мира.       Адриан стоял у порога, смотря на эту фигуру возле разрушенного алтаря, и что-то в груди сжалось с такой силой, что он на секунду забыл про арбалет, про ловушку, и про «триста сорок два».       Грей не оборачивался.       — Ты пришёл, — сказал он.       Голос низкий, ровный, без удивления, как будто он не сомневался ни минуты.       Адриан вошёл. Дверь за ним закрылась, от ветра или намеренно, он не стал проверять. Он медленно шёл по центральному нефу и считал шаги, просчитывал расстояние, держал руку на рукояти и не позволял себе думать ни о чём, кроме позиции и возможных направлений атаки.       — Где они? — спросил Адриан.       — Кто?       — Остальные. Те, кого ты прячешь.       — Нет никаких остальных. Я экстратур, мне не нужны остальные, чтобы разорвать тебя.       — Значит, для этого я здесь? Убить меня? Поставить точку в нашей гонке?       Он остановился в пяти шагах, достаточно близко для атаки и достаточно далеко для отступления, и ждал. Грей обернулся.       Адриан видел это лицо во снах, знал и ненавидел это знание с той специфической ненавистью, которую испытываешь к правде, от которой некуда деться. Он видел это лицо достаточно часто, чтобы помнить каждую черту, и всё равно каждый раз, когда они оказывались достаточно близко, что-то в груди делало неправильный, сбившийся удар.       Грей был красив той красотой, которая не должна была принадлежать мёртвым. Резкие черты лица, высокие скулы, серые глаза, в которых было слишком много всего, слишком много лет, слишком много пережитого и сохранённого, слишком много того, что Адриан не умел прочитать и от чего не мог отвести взгляд. Косы падали вперёд через плечо, бусины тихо позвякивали. Губы были чуть приоткрыты, и в этом приоткрытом рте сверкали клыки, длинные, острые, опасные, не спрятанные и не убранные так, как делают некоторые вампиры, которые хотят казаться меньше того, чем являются. Грей никогда не пытался казаться меньше.       Когти тоже были выпущены. Длинные и тёмные, они чуть загибались на концах, и Адриан познал их работу на собственном лице ещё три года назад.       Он провёл большим пальцем по шраму от виска до скулы. Три линии, ровные, почти красивые для шрама. Старая бессознательная привычка, которую он давно перестал замечать.       Грей проследил за этим движением.       — Хочу, чтобы ты закончил это.       Адриан ждал продолжения, но продолжения не было.       Грей смотрел на него долго, с той неподвижностью, которая бывает только у очень старых вампиров, у тех, кто давно перестал торопиться, потому что время перестало иметь для них прежний смысл. А потом сказал тихо, почти без интонации:       — Убей меня, Адриан.       Тишина упала на церковь резко, как камень, брошенный в стоячую воду.       Адриан стоял и смотрел на него. В серые глаза, на косы с бусинами, на выпущенные когти, которые сейчас были абсолютно неподвижны. На вампира, который столько времени уходил от него в темноту и который теперь стоял у разрушенного алтаря, прося смерти.       Адриан нацелил арбалет прямо в сердце. Сейчас он может всё закончить, избавиться от тёмной тяги, от своего кошмара наяву. Стоит только выпустить серебряный болт.       — Нет, — сказал Адриан наконец.       Одно слово. Твёрдое, как этот каменный пол под ногами.       Что-то в лице Грея дрогнуло. Едва заметно, самый краешек, там, где скула переходила в висок, где под холодной кожей угадывалось что-то похожее на усилие.       — Почему? Ты охотник Церкви. Это твоя работа.       — Я сказал нет.       Адриан сделал шаг к нему, потом ещё один, и голос у него был жёстким, хотя он сам не понимал, злость это или что-то другое. Что-то, что он гнал от себя, сейчас поднималось изнутри горячим и неуправляемым.       Он остановился и смотрел на Грея так, как смотрят на задачу, которую долго не могли решить и которая вдруг начала поддаваться.       — Три года назад у реки, — продолжал Адриан, и голос стал тише, но острее. — Ты мог выдрать мне горло. Я лежал на земле, у тебя было время и возможность, и ты это знал. Но только пометил меня и ушёл.       Он снова коснулся пальцем шрама.       — Два года назад у Эйлен-Мор я упал с моста, и я знаю, что ты вытащил меня на берег. Я долго не хотел это признавать, но я охотник и умею читать следы, а твои следы были рядом с моими на берегу той реки.       Он остановился в двух шагах от Грея. Арбалет уткнулся прямо в обнажённую грудь. В то место, где чёрная рубашка была расстёгнута.       — По-моему, это мне стоит задать вопрос «почему».       Тишина была такой плотной, что казалась живой и дышащей.       Грей смотрел на него, и в серых глазах происходило что-то сложное, многослойное, как и всё в этом вампире.       — Ты хочешь ответов, но они прямо перед твоими глазами, — сказал Грей наконец.       — Если ты решил умереть, ты мог попросить любого другого охотника, — Адриан смотрел на него прямо, не отводя глаз ни на секунду. — Но позвал меня. Одного. Скажи правду.       Что-то в лице Грея изменилось снова, но едва уловимо, и он медленно отвернулся к алтарю, к накренившемуся кресту над ним, к тому, что осталось от места, где люди когда-то просили о спасении. Косы скользнули вперёд через плечо. Бусины тихо стукнулись друг о друга.       — Ты когда-нибудь задумывался, — сказал он тихо, — что мы никогда до этого не разговаривали?       Адриан открыл рот и закрыл его снова.       Это была правда. Три года охоты и ни одного разговора. Только бой, погоня, темнота, снова погоня. Клинок и когти, освящённая соль и холодная тишина после. Он слышал голос Грея считанные разы, и каждый раз это будоражило до костей.       — Никогда, — подтвердил он.       — Ты преследуешь, я ухожу, — сказал Грей. — Снова и снова, год за годом. И ты не думал о том, почему я не исчезаю насовсем? Почему я ухожу далеко ровно настолько, чтобы ты потерял след сегодня, но нашёл его снова через месяц?       Адриан стоял и слушал, и в груди у него поднималось что-то тяжёлое и горячее, что-то, что он не позволял себе называть своими словами.       — Думал, — сказал он наконец.       — И что же?       — Ты желаешь меня.       Грей улыбнулся. Клыки блеснули в неверном свете оплывших свечей. Затем шагнул навстречу охотнику, перехватив рукой арбалет, и сказал три слова, простых и тяжёлых, как камень:       — Я устал убегать.       Адриан медленно опустил руку с арбалетом.       Он сам не понял, как это случилось. Одиннадцать лет рука была на оружии в присутствии вампира, и вот она висит вдоль тела, будто забыла, что должна делать.       Теперь между ними не было препятствий. Адриан шагнул вплотную, оказавшись лицом к лицу с тем, кого не мог забыть долгими, душными ночами.       — Не убегай, — сказал он, и голос вышел хриплым, как у человека, который долго молчал.       Грей не двигался, смотря на него с выражением, которого Адриан не видел на его лице никогда. Растерянность. Настоящая, невозможная для существа, которое видело столько веков, и которое Адриан не единожды видел по колено в крови, с чужими жизнями на руках.       — Ты осознаёшь, что если меня не остановить, погибнет ещё много людей?       — Осознаю.       — Я убиваю вас. И мне это нравится.       Адриан помолчал, потому что это была правда, и он не собирался делать вид, что это не так. Он видел. Он стоял над тем, что оставлял Грей, и чувствовал вещи, которые не должен был чувствовать, и знал, что это часть его и часть того, что связывало его с этим вампиром, нечто тёмное и некрасивое, о чём он никогда не скажет вслух.       — Знаю.       Он потянулся к нему рукой медленно, давая время остановить или ударить когтями, если нужно. Пальцы коснулись лица Грея, скулы, холодной, как этот каменный пол и как всё в этом веке, который давно разучился быть тёплым.       Грей не отстранился.       Он стоял неподвижно, и только одна коса скользнула по плечу, лёгкая и почти невесомая, а бусина стукнулась о другую и издала такой маленький звук в такой большой тишине, что оба они на секунду замолчали, как будто этот звук сказал что-то важное.       — Когда ты уходил, я всегда ждал, — сказал Адриан тихо, и голос у него был таким, каким он не позволял ему быть никогда и ни перед кем. — Каждый раз. И я каждый раз шёл следом, не понимая, зачем, говоря себе слова о долге и работе и убеждая себя в том, во что не верил. Но я знаю, что каждый раз, когда терял твой след, я боялся, что не смогу найти его вновь. Ты ходишь по этому миру и не даёшь мне покоя. Ночами. Снами. Этим.       Он указал пальцем на шрам.       Грей смотрел на него, и в глазах происходило что-то медленное и необратимое, как таяние льда, который держался слишком долго и слишком крепко.       Снаружи выл ветер, бил в заколоченные проёмы, и рваные облака застилали кровавую луну. Мир всё ещё не знал, как с этим жить, и может быть, не узнает никогда, а может быть, это теперь и есть мир, переломанный и сожжённый, где охотники не спят ночами, и вампиры приходят в разрушенные церкви.       Рука Грея поднялась медленно, и когти, длинные, тёмные и опасные, осторожно, почти невесомо легли поверх руки Адриана. Не убирая. Удерживая.       Адриан не отстранился.       Это было важно, потому что он всегда думал, прежде чем делать, просчитывал, прежде чем двигаться, взвешивал, прежде чем говорить. Церковь Непокорных делала из людей тех, которые думают быстро и поэтому живут долго, а Адриан был лучшим из них.       Но в этот момент он запретил себе думать.       Он просто взял лицо Грея в ладони, почувствовав прохладу кожи под пальцами, что давно перестала держать тепло, притянул его к себе и сократил то расстояние, что три года было между ними. Это проклятое расстояние длиною в два мира.       Грей не ответил.       Адриан ощущал его губы, холодные и неподвижные, под своими, чувствовал клыки, острые и опасные, такие, о которых полагалось думать только как об оружии. Нижняя губа сразу же разошлась тонко и горячо, кровь появилась мгновенно, солью и металлом растёкшись на языке, и это должно было остановить его. Это должно было вернуть ему рассудок.       Не остановило.       Он не отстранился. Он надавил сильнее. И боль стала острее, и кровь стала горячее, и ему было всё равно. Ему было так всё равно, что это само по себе было ответом на вопрос, который он не позволял себе задавать все эти года. Плевать на кровь. Плевать на Устав. Плевать на братьев по Церкви и на их правильные слова о том, что такое враг и что такое долг. Только эти губы под его губами, только этот холод под его руками, только эти серые глаза, которые он видел во снах, и которые сейчас были так близко.       Грей всё ещё не отвечал.       Адриан чувствовал его неподвижность, напряжённую, как натянутая тетива, как что-то, что держится из последних сил, и не отступал. Он держал его лицо в ладонях, и кровь текла с губ на подбородок, тёплая и бессмысленная, и где-то в глубине сознания, в той части, которая никогда не переставала быть охотником, он понимал, что это безумие. Что он стоит в разрушенной церкви и истекает кровью кому-то прямо в рот.       И это худшее из всего, что он мог сделать.       И в тоже время это было лучшее из всего, что он делал.       Грей дрогнул.       Это было почти незаметно. Едва уловимое движение, что-то, что началось глубоко внутри и прошло через него волной, как проходит волна через камень, который стоял в воде слишком долго и начал забывать, что умеет двигаться. Что-то в его неподвижности надломилось, и Адриан почувствовал это под руками, этот момент, когда сопротивление перестаёт быть сопротивлением и становится чем-то другим.       А потом Грей ответил.       И Адриан не был готов к тому, как он ответил.       Это было как обрушение. Как стена, которая держалась слишком долго, и которая падает не по частям, а сразу, всей своей многовековой тяжестью. Когти вошли в его спину тёмными лезвиями и сжались неотвратимо, с той силой, которая не оставляла вопросов о намерениях. Вторая рука легла на его затылок, и Грей притянул его к себе так, как не притягивают того, от кого можно отказаться, с той жадностью, которая копится долго и однажды перестаёт молчать.       Адриан задохнулся.       Клыки резали его губы снова и снова, кровь текла горячо и без остановки, и это было больно так, как бывает больно только от чего-то настоящего, от чего-то, что действительно имеет значение. Он чувствовал, как Грей пьёт эту кровь, медленно и осознанно, и это тоже должно было его остановить, это тоже входило в список того, от чего охотник обязан бежать.       Но он только крепче сжал его лицо в ладонях.       Потому что в этих руках, в этих когтях, в этом холоде, который медленно, почти неохотно начинал отдавать что-то похожее на тепло, было всё то, чего он так долго хотел. Он шёл за ним через леса и сожжённые деревни, говорил себе слова о долге, и всё это время правда была такой простой и такой невозможной, что он предпочитал её не видеть.       А правда была здесь. Под его руками, у его губ, в этом поцелуе, который был кровавым, холодным, но самым желанным.       Когда они наконец отстранились друг от друга, Адриан чувствовал, как горят губы, как кровь всё ещё течёт, медленно и лениво, словно торопиться некуда. Грей смотрел на него, и в его глазах горело желание, пугающее своей откровенностью.       Адриан не помнил, как опрокинул Грея на холодный пол, разрывая рубашку и впиваясь окровавленными губами в его шею, грудь, живот. Руки скользнули к штанам и сдёрнули их одним рывком.       Когти глубоко вошли в плечи Адриана.       Он почувствовал это всем телом — боль, острую и прожигающую, которая прошла от плеч вниз по позвоночнику и смешалась с остальным так, что он не смог бы сказать, где кончается одно и начинается другое. Кровь потекла сразу, горячая и быстрая, и Грей почувствовал её раньше, чем она успела добраться до камня пола.       И это было правильно, это было честно, никакой мягкости, никаких уступок.       Адриан вошёл в него, и это было его решение и его право, и запах крови стоял в воздухе плотно, почти осязаемо, насыщенный и тяжёлый, как ладан, только разве что живой.       Грей отвечал.       Это было первым, что сломало остатки самоконтроля у Адриана окончательно. Не то, что он позволял, а то, что он отвечал, по-настоящему, всем телом, без остатка, с той силой, которую несколько веков жизни дают существу, разучившемуся притворяться. Громкие стоны срывались с его губ помимо воли, и каждый из них был как удар под рёбра, потому что Адриан понимал, как дорого они стоят.       Грей слизал кровь с собственных когтей.       Медленно. Намеренно. Глядя на него завораживающими серыми глазами, в которых светилось что-то голодное, нехорошее и совершенно невыносимо возбуждающее.       Его клыки сверкали влажно и остро каждый раз, когда он открывал рот, и это зрелище делало с Адрианом что-то такое, в чём он не смог бы признаться никому, и в чём признавался сейчас всем телом, громко и без стыда.       В этом жесте было такое первобытное и такое откровенно хищное, что у Адриана потемнело в глазах на секунду, и он задвигался грубее, чем следовало бы. Грей выгнулся под ним, издав звук, от которого у Адриана свело все мышцы одновременно.       Когда когти снова вошли в плечи, глубже, уже Адриан застонал в полный голос. Он отразился от каменных стен и ушёл под высокий тёмный свод, и Адриану было всё равно.       Он чувствовал, как напряжение собирается. Глубоко, неотвратимо, с той силой, которая бывает только когда слишком долго ждал и наконец получил. Когда боль и желание стали одним и тем же словом.       И тогда что-то в нём решилось само.       Он наклонился вперёд, всем весом прижимая Грея к холодному камню, и повернул голову, открывая шею, медленно и намеренно, как открывают дверь, которую долго держали закрытой.       — Укуси меня.       Грей замер на секунду.       Одну только секунду, в которой было всё, что он не сказал словами, и согласие, и предупреждение, и что-то похожее на благодарность, которую существа вроде него давно разучились выражать вслух.       Потом клыки вошли в шею.       Боль была острой, мгновенной и абсолютной, и Адриан не успел даже вдохнуть, потому что за болью пришло что-то другое, волной, снизу вверх, через всё тело сразу, отчего боль и наслаждение стали одним словом, одним звуком, одной финальной судорогой, которая прошла через него с головы до пят и забрала с собой всё остальное.       Он выдохнул имя Грея в темноту. И мир перестал существовать на несколько секунд, и была только полутьма, холод камня, горячая боль в шее и клыки.       И полная, абсолютная, оглушительная правота всего происходящего.       Они лежали.       Адриан накрывал Грея своим телом, тяжёлым, измождённым и горячим от крови и пота. Не было сил. Была только эта тишина, как бывает только в церквях, и дыхание Адриана, медленное и глубокое.       Грей не дышал.       Он никогда не дышал, если не думал об этом намеренно, и сейчас не думал, и поэтому под щекой Адриана, где должно было быть сердце, стояла тишина. Адриан слушал эту тишину, и она его больше не пугала.       Он не знал, сколько прошло времени. Но потом, не поднимая головы, сказал в холодную кожу у своей щеки:       — Я не хочу, чтобы ты умер, — голос вышел тихим и хриплым, совершенно без украшений.       Грей помолчал.       Рука медленно поднялась и легла на голову Адриана. Прошлась по волосам один раз, осторожно, как будто он не был уверен, что имеет на это право, и всё равно сделал.       — Ты умеешь быть убедительным, — сказал он наконец.       Снова тишина. Длинная, но имеющая вес.       Адриан не пошевелился. Только сильнее прижался к нему, молча и без слов, потому что слова здесь были бы меньше, чем это молчание.       Рука снова прошлась по волосам. Медленно. Будто он учился прямо сейчас, в реальном времени, этому простому жесту, который обычные люди делают не задумываясь.       — Не убегай больше от меня, — сказал Адриан.       Грей смотрел на него секунду. Две.       — Не буду, — сказал он.       Они оба знали, что лгут.       Но сейчас это не имело никакого значения.