Причастные

Наступила осень. В последние несколько дней лета стояла чудовищная жара, а первого сентября резко похолодало. Я уже, кажется, не раз писала о том, что люблю осень, но думаю, напомнить об этом ещё раз будет не лишним. И даже начало учебного года совершенно не омрачает моего восприятия осени. Наоборот! Мне почему-то очень нравится ходить на уроки… хотя бы первые две недели. Даже в моей парашной старой школе это было недурно, а тут нам будут преподавать этику, философию, у нас будут факультативные занятия, можно будет выбрать что-нибудь себе по душе. С какими-то подобными мыслями я шла на свой первый урок, в «усадьбу», где, как выяснилось, и проходят все основные занятия. В усадьбу нас не пускали до самого первого сентября, и мне безумно интересно было узнать, что же там внутри. Ожидание, впрочем, того стоило! Изнутри усадьба походила на какой-нибудь музей или театр. В холле располагалась огромная, широкая лестница, ступени, как и пол, были вымощены мрамором. Справа и слева от лестницы стояли греческие скульптуры. Копии, наверное, но выглядело впечатляюще! Огромная люстра под высоченным потолком. И тот самый музейный вайб. Одним словом — мечта. Я поспешила вверх по лестнице, выскочила в плохо освещённый коридор, там, возле доски с расписанием, собралась небольшая группка учеников. Среди них была и Рита. Всё её внимание было сосредоточено на доске, и она даже не заметила, как я подкралась. Когда я подошла уже вплотную, Рита обернулась и указала пальцем на доску. На доске висел желтоватый листок бумаги, на котором, явно от руки, каллиграфическим почерком было выведено наше расписание. Первым уроком шло «богословие». «Ну-у-у, не-ет! Я ж не для этого сюда поступала!» — думала я с самым печальным видом, и даже Рита несколько приуныла. — Бля, — вырвалось у меня. — Это весело, на самом деле, — услышала я мужской голос из-за спины. Мы с Ритой синхронно обернулись. Голос принадлежал высокому, широкоплечему парню с тёмно-русыми волосами и буквально точёными чертами лица. Выглядел он лет на семнадцать-восемнадцать. Одет парень был, ожидаемо, в школьную форму. «Матерь божья, какой же симпатичный!» — подумала я, сердце начало биться чаще, а ладони мгновенно вспотели. — Он там на каждой лекции мини-спектакль устраивает, — хохотнул красавчик. — Кто он? — спросила Рита. — Отец Николай! Видели мужика старого, в чёрной рясе? — Ну-у, да, пару раз видели, — встряла я в разговор, глупо хихикая. Парень бросил на меня томный взгляд, затем слегка поклонился. — Разрешите отрекомендоваться, Михаил Борисович Полянский, — дурашливо произнёс он. А я? А я наконец-то поняла, что означает выражение «бабочки в животе», ведь именно их я тогда и почувствовала. Рита в своей привычной манере улыбнулась и представилась, но я уже слишком хорошо знала Риту, чтобы считать мгновенно — Миша её не заинтересовал. — А я Карина! — сказала я, сделав шаг вперёд и протянув руку, что было для меня жестом крайне нехарактерным. Миша мягко сжал мою ладонь. Руки у него были невероятно нежными и слегка прохладными, а моё сердце билось уже где-то в районе шеи. Нет, я не была какой-то безумно падкой на внешность дурой, но, во-первых, раньше я никогда так близко не взаимодействовала с такими красавчиками, а во-вторых, если этот парень учится здесь, значит, он такой же… такой же, как я! Но только красивый, очень красивый! «Карина, хватит, у него наверняка есть девушка!» Миша же всё не унимался. Отпустив мою дрожащую ладонь, он произнёс своим низким, медовым голосом: — Красивое имя. Карина, с латыни, «любимая». «А-а-а-а! Я сейчас просто умру! Какой классный!» Рита же закатила глаза, крепко взяла меня под руку. — Нам пора на лекцию, — прохладно сказала Рита и потащила меня в сторону аудитории. — Ещё увидимся, — кинул на прощание Миша. — Откуда он тут взялся? — пробурчала Рита, когда мы отошли. — В смысле? — Плебейские замашки, — убирая прядь за ухо, отвечала подруга. Гормоны выстрелили в голову с такой силой, что захотелось ударить Риту! Ну какие плебейские замашки? Это у неё плебейские замашки, а Миша такой галантный. Вместо ответа я просто буркнула, и мы прошли в аудиторию. Аудитория была довольно большой, но, как и коридор, плохо освещенной. Крупные окна не сильно спасали ситуацию со светом, ибо выходили строго на север. На полу — старый дорогой паркет, в воздухе стоял отчётливый запах ладана с примесью чего-то кислого. Парты, при этом, были школьными. По одной на два человека. Рассаживались, само собой, мы свободно. Мы с Ритой решили занять первую парту. У Риты было плохое зрение, но очков она не носила, а линзы раздражали глаза. Расположившись, мы стали ждать отца Николая. Рита была всё ещё настроена скептически, но я ждала с величайшим предвкушением. Миша сказал, что это будет весело, Миша не мог соврать. Через пару минут ожиданий отец Николай наконец-то показался в дверях. Мы с Ритой действительно видели его пару раз издалека, обычно на западной стороне территории, куда мы редко заходили. Сейчас мне представился случай разглядеть его получше. Это был сухой, очень высокий дед, в чёрной рясе и с длинной седой бородой. Короче, такой карикатурный «мудрый старец». Креста на старце не было, зато в левой руке он держал те самые «странные чётки», которые я видела в машине у Матвея. Взгляд у старца был колючий, а вид довольно мрачный и угрюмый. Я уж и сама начала сомневаться в том, будет ли так весело, как обещал Миша. Старец встал перед аудиторией, я думала, мы сейчас будем креститься или что-то в этом духе, но он сразу начал, без вступления, без представлений: — Ездил тут в магазин, на разведку… мне ничего там не надо, щи да каша — пища наша, зато насмотрелся! Голос у старца был низкий, глубокий, похожий на трубу. — Жирные твари со своими вонючими, сопливыми выблядками приехали… и их мужики, скотоложцы… Так-так, начало экспрессивное, но мне определённо нравится! — …натрахались и поехали пожрать купить, ничтожества! А кто будет делать добрые дела?! О Боге кто будет думать?! Тётя Мотя?! — переходя на крик, вещал старец, — или, может быть, волшебник в голубом вертолете прилетит и за них пострадает?! По аудитории пошли лёгкие смешки. — И рожи такие! Самодовольные! Будто не быдло колхозное, а лорды аглицкие! Типа в Москву приехали, жизнь удалась! Короли, мать их! А потом чуть што? — понизил голос старец почти до шёпота. — Ребёночек вдруг заболеет, или самих здоровье подведёт, куда бегут? Сказав это, старец замолчал, ожидая ответа от аудитории. — В церковь! — весело ответила Рита. — Правильно, Риточка! — ласково сказал старец. «Откуда он знает её имя?!» — В церковь, к Богу! Прости нас, Господи, согрешили мы! Неразумные мы! А Господь и прощает! Прощает их! Прощает, понимаете?! — кричал отец Николай. — Здоровье им даёт, материальное поправляет! А они?! Что они?! Полгода побудут праведными, а потом опять! Пост держат, твари, а сами на часы всё зыркают, когда можно будет беленькой накатить! Это праведность?! Блядство это, а не праведность! То, что этот «поп» не имел никакого отношения к православию, было ясно как белый день. Впрочем, интриговало это только сильнее. — Все такие набожные, водку не пьют, в храм ходят… вот они Господа осчастливили, Вася Пупкин в храм пришёл! Какой молодец! А где ты, Вася, был, когда всё хорошо у тебя было, а?! Дольче виту жил, сиськи свои заразные на пляже фотографировал?! Половина аудитории уже совсем не сдерживала смех, а я сидела и смотрела на отца Николая как завороженная. Отец Николай ещё долго распинался, рассказывал о родителях, которые прыгают на гробы своих детей, о радиоактивных пустошах, о том, что живые будут завидовать мёртвым, половина аудитории просто валялась на полу от смеха, а я всё дёргала себя за рукава блейзера, чтобы скрыть предательски вылезшие мурашки, выскочившие от переполняющих меня эмоций. Временами я поглядывала на Риту, её взгляд был прикован к старцу, широко раскрытые глаза блестели, дыхание было учащено. Казалось, что она вообще не с нами в этот миг. Закончил же отец Николай свою проповедь такими словами: — ...Это была проповедь о любви. Если кому-то из вас нужен совет, вы знаете, где меня искать. Вы можете приходить ко мне в любое время и по любому вопросу, — говорил отец Николай ласково, что было совсем уж неожиданно после его гневной тирады. — И помните: лишь свет утренней звезды помогает нам найти своих во тьме! С этими словами он резко развернулся и вышел из аудитории, как только дверь захлопнулась, прозвучал звонок. Никаких «аминь» и прочего. «Как он так подгадал со временем?» — подумала я. Голова кружилась, мне казалось, что я могу взлететь над землёй. Ощущение это не покидало меня весь день, и даже мысли о Мише отошли на второй план, мелькая где-то на периферии сознания. В тот, первый мой учебный день в Светлом Бору, было ещё две лекции и физкультура. На этике Матвей читал нам Аристотеля о мере и добродетели, потом была математика, где женщина с голосом дельфина объясняла производную, а на физкультуре, как в самой обычной школе, заставили бегать три круга по стадиону. Впрочем, на всех этих мероприятиях я присутствовала лишь физически, мысли мои были о «свете утренней звезды». Я всё пыталась вспомнить, что такое утренняя звезда. Интернета у нас не было, а в локалке, куда я зашла на перемене, на энциклопедии Светлого Бора статья об Утренней звезде была только для студентов третьего курса и преподавателей. «Бред какой-то. Зачем скрывать то, вокруг чего построена вся твоя основная идея?» — подумала я. Когда я сходила в душ и переоделась после физкультуры, я подумала, что этот вопрос, о свете утренней звезды, неплохо бы адресовать Рите. Но Риты не было рядом. Пока я витала в облаках, она куда-то исчезла. Тогда я решила сходить в столовку и съесть фо-бо, а потом уже пойти искать Риту. Когда я проходила по коридору второго этажа усадьбы, я вдруг услышала Ритин голос из-за приоткрытой двери одной из аудиторий. Я тихонько, чтобы меня не заметили, подошла и заглянула в щёлку. Рита стояла напротив Матвея возле преподавательского стола, больше в аудитории никого не было. — Матвей Валерьевич, я хотела сказать… — начала говорить Рита.