Незнакомцы

Светлый душный летний день. Сухой жаркий асфальт. Воздух пах пылью и жженой резиной. Нос забивался кипящим коктейлем городской суеты. Старенький, на сотню раз починенный байк проскрипел шинами по промышленно-офисному району Питтсбурга. Здесь сводили концы с концами крохотные предприятия, сжираемые производственными хищниками-гигантами, между них ютились независимые организации и молодежные пространства. Под черной вывеской галереи в безветрии колыхалась радужная бахрома, напоминая о значимости тянущегося к исходу месяца. Майкл Робинавич остановился на ней взглядом и различил через стекла очков и блики на окнах пестрые абстрактные полотна, на которые пришли поглазеть три человека. Прямо на крыльцо к прозрачным дверям мира Аполлона откуда-то снизу, очевидно, из мира Диониса, высыпалась подвыпившая толпа, вероятно, из находившегося в подвале бара, и один из парней в хипстерской клетчатой рубашке одобрительно просвистел вслед кашляющему и похрипывающему байку.  Старичок изрядно устал петлять меж скучных кирпичных зданий, как и его всадник. Тот притормозил на углу и третий раз за полчаса сверился с картой и навигатором. Ему казалось, они ни на йоту не приблизились к пункту назначения. Вообще он не понимал, что делает здесь. Что делает он, серьезный ответственный здравомыслящий мужчина, светлой и яркой субботой в пропитанном сигаретным дымом и сыростью переулке далеко за пределами привычного аккуратного центра. Собственная пачка сигарет хрустела целлофаном в кармане кожаной куртки. Подъехав наконец по сложному многобуквенному адресу и ступив на раскаленную июньским солнцем землю, Майкл Робинавич с нетерпением закурил, чиркнув спичкой по полоске на коробке́ и спрятав в кулаке от сурового внешнего мира огонек. Он курил специально медленно, растягивая течение алкалоида по крови и вместе с тем – время. Наручные часы, когда он дернул рукавом, показывали почти пять часов. До ярко-голубого неба тянулись ржавые искореженные водосточные трубы, кирпич порос застарелым мхом, погнутые оконные рамы – застарелой краской. На крохотной парковке на солнцепеке скучали три автомобиля – аккуратный желтый «жук», подержанный шевроле и практичный семейный кроссовер. Стену подпирал велосипед. Выезд перегораживал скутер с наклейками-звездочками на зеркалах. Как говорит молодежь, выбери своего бойца. Не хватало только самоката для полной коллекции. И что Майкл Робинавич, уважаемый гражданин с многолетним стажем работы врачом и непоколебимой репутацией, делал здесь? Курил, прячась в спасительной тени от живительного и убийственного света солнца, и оно отражалось в темных стеклах его очков. Двойная доза никотина влила еще больше тревоги в и без того пессимистично настроенный мозг и погнала его к серым дверям поскорее разобраться с загадочным делом, в которое он вляпался по великовозрастной глупости. Он притушил окурок о горящий асфальт и скользнул в продуваемое кондиционером пустое белое, как туалет в грязном торговом центре, помещение. В пачке осталась последняя сигарета. Под номером офиса на листке бумаги, приклеенном к стеклу с внутренней стороны, от руки черным маркером кто-то заботливо наспех вывел «Первый поцелуй – сюда», чтобы искатели приключений не заплутали. Майклу Робинавичу тоже определенно сюда. И определенно он искал приключений на свою продавленную ездой на мотоцикле задницу. Неделю назад бывший коллега Калеб попросил своего старинного друга поучаствовать в исследовании его ординатора Виктории, которой не хватало испытуемых: ей нужны были добровольцы от двадцати до шестидесяти лет, незнакомые друг с другом и ни разу в жизни не встречавшиеся. Такой ощутимый разброс в возрасте был сделан намеренно, из страха не набрать нужного количества людей. Их требовалось около ста. Без тени сомнений и в порыве помочь доктор Робби, как его звали на работе, согласился – заполнил, как полагается, онлайн-форму для регистрации, обнаружив там неожиданное комбо из весьма интригующих пунктов типа сексуальной ориентации, наличия аллергий, нарушений слуха и обоняния, подтвердил, что согласен «на участие в исследовании, предусматривающем возможность взаимного добровольного поцелуя с незнакомым человеком», и оставил электронную почту. Подобная формулировка, разумеется, подразумевала необязательность физического контакта и отсутствие последствий отказа его совершать, что прописывалось в информационном сообщении ниже. Тогда, в общем-то, доктору Робби и стало ясно, почему затруднился набор добровольцев – в век технологий, онлайн-общения и высокой степени общей социальной тревожности попробуй заставь зумеров и миллениалов поговорить друг с другом вживую, а тут поцелуй! На следующий день, своевременно и неотвратимо, на почту пришло приглашение с датой и временем загадочной неловкой сессии, сопровождавшееся благодарностью за помощь в исследовании влияния сенсорной среды на вероятность возникновения романтического поведения между ранее незнакомыми людьми. На что ни пойдешь во имя науки. И кто Майкл Робинавич такой, чтобы противостоять ее развитию? Тем более в такое время. Ах да, что касается времени. Оставалось каких-то несчастных пять минут, чтобы успеть пройти и стать частью великого замысла молодой ученой. Интересные у молодежи, конечно, пошли эксперименты. В его молодости, помнится, главным вопросом было, как не получить в лицо за поцелуй с парнем в баре, сохранить рассудок и зубы и выжить в вечно изменяющемся мире. И вот до чего докатился доктор Робинавич – брел через необъятный пустынный холл мимо десятков складных столов и стульев по квадратным пятнам, которые оставляло солнце, жарящее через стеклянный потолок, под сводами сверкающих балок в противоположный конец. Пахло сыростью и бетоном. Шаги отражались от хрупких стен, и своды дрожали им в такт. Помещение напоминало то ли вокзал, то ли очередной бездушный вестибюль новенького офиса, то ли огромную больничную палату. Задерживаться здесь дольше, чем требовала процедура этого милого наивного эксперимента, не было ни малейшего желания, и доктор Робинавич поспешил преодолеть это странное гнетущее своим светом пространство. Он, сняв солнцезащитные очки и запихав их во внутренний карман куртки, остановился у столика, еле держащегося на заклеенных скотчем ножках, за которым, запрокинув голову, с открытым ртом покачивалась на стуле девушка. Скорее всего, волонтерка, может быть, студентка, не горевшая желанием торчать тут в вечер субботы. Услышав в абсолютной девственной тишине приближение человеческое, она села прямо, и холл сотряс звук удара металлических ножек о кафель. — Добрый день, — устало забубнила она заскриптованный текст, — приветствуем вас на социально-психологическом исследовании влияния сенсорной среды и все такое, — еще более устало вздохнула, копошась в многочисленных бумагах и документах на столе, — пожалуйста, назовите буквенно-числовую комбинацию, которая была отправлена вам на электронную почту, чтобы мы могли зафиксировать ваше присутствие, — и апатично посмотрела в глаза очередного добровольца – ей хотелось верить, последнего. Доктор Робби открыл письмо с кодом – или, как было сказано, буквенно-числовой комбинацией – и показал его волонтерке. Доставать вторые очки и выискивать его самостоятельно желания не было. — Супер, — без энтузиазма, блекло произнесла та, — благодарим за то, что вызвались для участия, просим вас ознакомиться с информированным согласием, и, если вы реально согласны, подписать его, заполнить анкету… — девушка вытащила из-под картонной коробки очередной бланк и протянула ему, растормошила лежбище канцелярских принадлежностей и черканула карандашом на листе с длинным списком, — и вытянуть жребий. Одна из десятка ручек покатилась по столу и, не встретив преград, упала на пол. — Конечно, — вздохнул доктор Робби и с великовозрастным кряхтением присел, чтобы поднять беглянку и вернуть в стаю. Под столом, как и на столе, валялись пустые страницы и бланки, возможно, чьи-то неправильно заполненные анкеты, изрисованные шедеврами явно детской непосредственной живописи. Такие же белые, как пустые страницы, стены и пол неожиданно разорвались, впустив внутрь реальный мир. Робби увидел, как позади волонтерки приоткрылась дверь и через нее прошмыгнула маленькая тень. Выпрямившись, он увидел и ее обладателя – мальчишку лет пяти. — Подписывая информированное согласие, — безэмоционально продолжала девушка, чьи инициалы содержали буквы Т и С, если верить наклейке бейджа под радужным значком на ее нагрудном кармане (полностью разглядеть имя не позволяли старые проблемы со зрением), — вы даете, что логично, согласие на то, что частью эксперимента является физический контакт, в том числе поцелуй, с незнакомым человеком, — однако тот, кому она изливала эти, безусловно важные детали, смотрел только за ее спину. Им обоим определенно грозила опасность – на них надвигался зверь. Мальчик нацепил на лицо маску Росомахи, так что из прорезей выглядывали только его глаза, кажущиеся почти прозрачными в искусственной белизне пола, вставил между пальцами цветные карандаши и принял угрожающую позу. — Отказ возможен в любой момент и не влечет никаких последствий, второй участник может отказаться, исследователь не гарантирует возникновения взаимной симпатии, возможны психологические неудобства, — мученически продолжала девушка, опершись о стол обеими руками и смахнув с лица прядку, — а также уведомляем вас, что предполагается видеофиксация эксперимента для кодирования данных и ведения протокола и обязательное удаление данных после завершения исследования и бла-бла-бла, — сдалась она и протянула ему два непривычно увесистых документа, — две копии. — Чего? — поджав губы, проморгал Робби, пытаясь сосредоточиться на ее словах, а не спектакле, ей неведомом. — А чего такого? — буркнула она, встряхнув бумагами, — одна остается у вас, вторая у нас. — И это… — Информированное согласие, — с раздражением повторила и кинула их на стол, — боже, и ради чего… Продолжить в этот раз ей не дали – на ее ноги набросилась Росомаха, истошно рыча. Ее жертва дернулась от неожиданности, взмахнула руками и резко обернулась – к счастью, ничего не уронив на пол. — Джимми! Твою мать! — завопила она, и пацан, поняв, что пахнет жареным, быстро смылся обратно в комнату, победно вскидывая кулачки с зажатыми между них «лезвиями». — Я же просила тебя не высовываться! Не то его мать, не то сестра, не то просто жертва обстоятельств (доктор Робби порой затруднялся в определении возраста молодых людей) побежала за ним и, перед тем как запереть дверь, шикнула в нее: — Еще одна такая выходка, и мы не поедем есть тако! — если бы доктор Робби был пятилетним пацаном, он бы впечатлился такой угрозой. К сожалению или счастью, он был на пятьдесят лет старше, поэтому старался просто не сильно улыбаться и не смеяться, почесывая щеку, надевая все-таки очки и подписывая бумажки. Два экземпляра. По пять подписей на каждой странице. Последняя – под заверением, что конфиденциальность всех данных гарантировалась. — Я извиняюсь за это, — досадно пробормотала волонтерка, возвращаясь на свой пост, — эти дети неуправляемы. — Да, понимаю, — кивнул он, протягивая ей важный документ и складывая вчетверо свою копию. Настроение после этого происшествия, хоть как-то оживившего мертвенную бледность пространства, улучшилось. — У вас тоже есть дети? — Нет. — Тогда вы не понимаете, — отрезала она. Спорить с этим, само собой, бессмысленно. — Так, теперь анкета, — девушка по имени Тринити Сантос – теперь, в очках, он мог разобрать ее имя на бейдже – подсунула ему листок с коротким списком вопросов. Наклонившись над столом, доктор Робби заполнял его почти автоматически, почти не вчитываясь в вопросы, безусловно, важные: об уровне образования, о роде занятий и семейном положении. — И все же вы уверены? — поставив галочку рядом с вариантом «холост», решил спросить он. — В чем? Ставя галочки рядом с вариантом «нет» под пунктами о наличии отношений и опыте знакомств через быстрые свидания, доктор Робби поднял на Тринити предупреждающий о серьезности темы взгляд через линзы очков: — Что ребенку можно тако. Та хмыкнула, скрестив руки на груди: — Это не ваше дело. Или вы что, врач? — и смерила его в ответ высокомерным взглядом с ног до головы – от кожаных ботинок до царапины на лацкане кожаной куртки. — Вообще-то да, — он положил перед ней заполненную анкету, одним из первых пунктов сообщающую об этом факте. — Поздравляю, доктор, — сморщила нос мисс – или миссис – Сантос, — а теперь тяните свой номерок и топайте уже, — затем затрясла в воздухе картонной коробкой, — я должна у вас спросить о проблемах со здоровьем, нарушениях слуха и обоняния, но, думаю, с этим все в порядке, так? — и с грохотом падения на пол еще одной ручки поставила ее на стол. — Все верно, — вытягивая из ее недра сложенную вдвое бумажку и разворачивая ее, промычал доктор Робби. Странностям этого дня не виделось конца. — Тринадцать, — довольно и весело хмыкнула Тринити и зафиксировала это обстоятельство на всех необходимых документах, — а вы везунчик, — и исподлобья взглянула на мужчину, подмигнув ему. — Думаете, плохой знак? — Я ничего не думаю, — на этом ее работа заканчивалась. Мисс Сантос собрала по столу все бланки, вытащила из коробки оставшиеся бумажки с номерами, скомкала их, скинула внутрь гору документов без разбора, закрыла это безобразие крышкой, положила сверху один единственный листок и, подняв свою работу на руки, забормотала заученную и полсотни раз произнесенную за все три дня фразу: — Поднимайтесь на третий этаж, коридор слева, ожидайте, когда вас позовут, — она гордо зашагала в комнату за своей спиной и вдруг остановилась, обернувшись на последнего добровольца этого эксперимента и искренне пожелав: — удачи. Очень вероятно, она лишней не будет.

*

Широкая стеклянная лестница вела к высоким потолкам и еще более пустым коридорам, наполненным прохладным воздухом. Белоснежные стены не пускали жару внутрь. Здесь мир состоял только из тихой чистоты, металла и бетона. Звуки, отличающиеся от дыхания, пульса, шагов и трения кожи о перила, звуки музыки, похожие на скрипку или виолончель – доктор Робби не сильно разбирался в классике, – разбавляли молчание одинокого здания, когда последний его гость поднялся на третий этаж. Он закрыл за собой дверь, как того требовала просьба на табличке, приклеенной к ней. Он оказался среди людей, примерно дюжины, и от пестроты их лиц, контрастирующей с окружающим белым миром, рябило в глазах. Такие же, как он, добровольцы, в ожидании начала эксперимента, улыбались и шутили, подпирая стены, ерзая на стульях, атакуя кулер с водой, в пальцах сминая, разглаживая, прокручивая клочки бумаги, которые диктовали их дальнейшую судьбу. Они делились своими историями попадания сюда – по приколу, на спор, друзья заставили, тянуло к романтике, необычным ощущениям, приключениям, кто-то надеялся найти себе пару на вечер или два. Робби во второй раз за пятнадцать минут спросил себя. Что он, одинокий скучный стремительно седеющий мужчина, делает здесь. Что делает среди живой и общительной молодежи, преобладающей количественно и заполняющей своей бурной энергией комнату. Оценивая простор, в котором ему предстояло провести самые волнительные и неловкие минуты своей жизни (даже первый сексуальный опыт не сравнится с этим), Робби заметил несколько человек примерно своего возраста. Это, безусловно, успокаивало, и он оккупировал стену позади статной женщины лет сорока с ровной спиной и рассеянным потерянным взглядом в никуда и взволнованной собранной девушки – еще пара минут, и кажется, у нее случится паническая атака. В таком случае нахождение рядом доктора будет кстати. Компанию ему – по другую сторону от оставшегося пустым стула – составил высокий кудрявый паренек с пластиковым стаканчиком, из которого вот-вот на пол прольется вода. В этом углу скептицизма и молчания им всем было комфортнее, чем среди смеха и оптимизма. Будущее никогда не было столь туманным и зависимым от чужих решений. Никто не знал, с кем придется встретиться. Никто не знал, что ждало их за обычной дверью, окрашенной в нежно-розовый цвет. От белого уже хотелось плеваться. Доктор Робби, засунув руки в карманы куртки, поочередно вертел номерок в одном, в другом – многострадальную пачку с последней сигаретой. Картон становился мягким и влажным в его пальцах, трескался и рвался. Возможно, доктор Робби сгладил собственные ощущения при заполнении анкеты внизу – комфортно он чувствовал себя на четыре из десяти, а не семь, тревожился перед встречей с незнакомцем на семь, а не четыре, да и настрой оценивал сейчас менее положительным. Лишь одно не изменилось – он по-прежнему чрезвычайно нуждался в новых впечатлениях. Розовая дверь долгожданно открылась, и под смолкающий шум в комнату уверенно ступила невысокая молодая женщина. Внимательно осмотрев толпу пристальным, как у тюремного смотрителя, и участливым, как у семейного психолога, взглядом, она вежливо поздоровалась, представилась доктором Кэсси Маккей и зачитала с листа утвержденный всеми инстанциями текст: — Благодарим вас за интерес к исследованию и участие в эксперименте. Мы будем вызывать вас по номерам, которые были выданы на регистрации, — и толпа внимала ее голосу. — Если вы отказываетесь, просим сообщить об этом в любой момент. Если вы попадете в пару со знакомым вам человеком, просим сообщить об этом немедленно. Если после этого вы будете согласны продолжить, вам будет предложена другая пара, — и голос ее должен был вывести их через это испытание. — Напоминаем, что эксперимент предполагает поцелуй между участниками. Выполняйте его только при взаимном добровольном согласии. Если у вас есть вопросы, можете задать их сейчас, — доктор Маккей опустила планшет, деликатно стукнула по нему ладонью и слабо улыбнулась. — Еще раз спасибо, что откликнулись, сегодня последний день, и… Один из испытуемых слушал ее не очень внимательно – встревоженно задергав цветные бусины на запястье, молодой мужчина, похожий на звезду ромкома, поднял руку и поднялся сам: — Вы можете рассказать, как это вообще происходит? Типа, — он пожал плечами, — просто взять и поцеловать другого человека? Это же странно, разве нет? — и завертелся, ища поддержки среди остальных. Доктор Маккей глубоко вздохнула, готовясь к наплыву неудобных вопросов: — Я понимаю, что это смущает… — Меня ничего не смущает, просто это странно. — Но вы же зачем-то пришли, — она неотвратимо смотрела мужчине в глаза, — снова, и, если вас волнует, что происходит за этой дверью, я вам расскажу, — и обратилась к внимающей ей толпе, — вы останетесь наедине со вторым участником эксперимента и вольны делать все, что хотите и что находится в рамках законодательства, разумеется; вы можете говорить, — ее рука очертила круг в воздухе, — можете молчать, можете представиться, взяться за руки, обняться – все, что вы посчитаете позволительным. Мы не настаиваем на какой-то определенной процедуре и списке действий. Если вы поймете, что не готовы, просто скажите об этом, все в курсе и никто осуждать вас за это не будет. Разумеется, исследовательская группа должна была создать наиболее комфортные и располагающие условия для участников. Вот даже музыка здесь играла тихая и расслабляющая, как в лифте, что-то из классики. Наверное, Шопен или Чайковский. И на эти уловки они должны были клюнуть – клюнул и сам доктор Робби, отчаянно приложившись затылком о стену и закрыв глаза. — Есть какие-то ограничения по времени? — как заядлый отличник вытянул ровную руку стоящий рядом с ним парнишка. — Сколько дается времени на принятие решения, разговор и сам… ну, вы поняли. А если этого будет недостаточно? — Никто не ограничивает вас по времени, — попыталась успокоить его представительница исследовательской группы. — Ну а сколько это в целом будет продолжаться? Мы же не можем торчать тут до утра… — скривился он. — Около часа. Первый день пролетел за тридцать семь минут, второй затянулся на пятьдесят восемь. Значит, сегодня в самом деле последний день этого странного эксперимента. И если сегодня кто-то останется без пары – второго шанса не будет. Кому-то придется уйти ни с чем. — Также прошу вас, — взявшись за ручку двери, начала доктор Маккей, — оставаться здесь, вода и уборная в вашем распоряжении, — указала на кулер и непримечательную дверь в углу, — и не оставлять личных вещей: после окончания участия в эксперименте вас проводят в другое помещение, где вы сможете познакомиться с другими добровольцами и дождаться дебрифинга, — и добродушно улыбнулась, — мы будем благодарны, если вы останетесь на него, это не займет дольше пятнадцати минут, там вы сможете перекусить, дать нам обратную связь и задать вопросы, если захотите. Перекус был бы кстати – последний прием пищи остался в раннем утре. Доктор Маккей исчезла в загадочной комнате, и доктору Робби захотелось только одного – закурить. Жаль, это выходит за рамки законодательства, да и кому будет приятно целовать человека, от которого несет табаком. Хотелось высунуться в окно – жаль, они заколочены, – зайти за эту розовую дверь и узнать, что же ждет его там, и так же сильно тянуло завести байк и вернуться в привычную городскую среду, хаос улиц и тесноту коридоров. Здесь было слишком просторно. Вместо шума голосов – только печально-романтическое музыкальное сопровождение. Вместо душной курилки – диффузор с едва уловимым цветочным запахом. И картинка в голове доктора Робби начала проясняться, дым рассеивался – он понял, зачем исследовательской группе потребовалось три дня на эксперимент, он понял, влияние какой сенсорной среды они собираются анализировать. В тревожной темноте заговорил разум, аналитик и мыслитель, возвращая своего непутевого хозяина в текущее время и пространство. Эксперимент тем временем начался – за дверь ушли уже трое, номера один, пять и семь. Последним оказался тот взволнованный мужчина, который, как оказалось из неспециально подслушанного разговора, приходил вчера, и вчера ему не смогли сформировать пару из-за отказов и неявок участников. Вчера в этих комнатах играл джаз. Прошло уже двенадцать минут – так говорили стрелки часов на запястье. И, пока вокруг участники спорили, по какой логике их вызывают, доктору Робби, выпившему два стакана воды и дважды ополоснувшему лицо в раковине, ответ казался понятным – комнат с добровольцами было как минимум две, с четными и нечетными номерами. В поддержку этой теории доктор Маккей упомянула «других добровольцев». Они здесь не одни. Спустя четырнадцать минут вместе с номером девять покинула свое место рассеянно статная женщина, сидящая к Робби спиной и за все время, пока он бродил туда-сюда, не повернувшая и головы. Она безмолвно вышла из помещения, оставив вместо себя квадратную бумажку с номером, и через несколько минут оказалось, что номер одиннадцать отсутствует. Так, незаметно и неявно, подкралась очередь доктора Робби с потрясающим везучим номером тринадцать заглянуть за таинственную дверь. Голоса в голове, шепчущие предательства и науськивающие последовать примеру мудрой предшественницы, смолкли за частыми ударами сердца. Ему казалось, еще немного, и случится то, чего он так долго ждал – может быть, не последние полчаса, не неделю и не две, а годы. Хотелось большего – ощутить что-то новое, вернуться в безудержную и яркую, живую и свободную юность. Не зря же он указал своей ориентацией бисексуальность. Что ж, судьба его не подвела. Розовая дверь за спиной закрылась, и доктор Робинавич оказался в обычной пустой комнате. Белый свет. Опять белые стены. В каждой – по одинаковой двери. Составленные по периметру столы и стулья. Телефон в белом чехле на штативе. А кто сказал, что судьба будет помощницей? Робби почувствовал разочарование. Доктор Маккей пошла навстречу своей коллеге, перед которой вразвалочку неспешно брел мужчина чуть старше его, в расхлябанных армейских ботинках и штанах цвета хаки, подвернутых снизу. Руки в карманах, на губах – знакомая с той самой юности самодовольная ухмылочка. И прищуренные глаза хитренько посмеиваются. — Джек? — не поверил своим доктор Робби. — Ну что, друг, засосемся? — доктор Эббот перекинул руку через его плечи, шмыгнув носом, и похлопал его по груди. — Иди ты, — тот попытался увернуться от него, однако это не так-то просто сделать, если твой противник – такой настырный и приставучий тип, как Джек чертов Эббот. Он обнял его сильнее, тыкая пальцем в грудь: — Это судьба, я тебе говорю. В рот он ебал такую судьбу. — Вы знакомы, я так понимаю? — попыталась улыбнуться молодая аккуратненькая, вероятно, доктор Виктория Джавади. Можно предположить, эксперименту такие казусы на пользу не шли. — Еще бы! — хмыкнул Джек. — Лучший врач во всем штате! — Я уже не практикую, — напомнил доктор Робби, отцепил от себя его руку и выпрямился, поправляя куртку. Доктор Джавади и Маккей переглянулись, черкая что-то в своем списке. Обе выглядели задумчивыми и измученными, будто за последние десять минут стали свидетелями не то войны, не то разгула сексуальных стремлений добровольцев, которых они же и набрали на свою голову. — Вы согласны подождать? — примирившись со своей участью, удрученно кивнула доктор Маккей. — После вас примерно столько же участников, шанс есть… — Да, а если не хотите, лучше скажите сразу, мы вас вычеркнем, — закончила за нее доктор Джавади, наученная горьким опытом сегодняшнего долгого дня.  — Чего бы нет, подождем, — пожал плечами Эббот, сложив руки в карманы, и повернулся к другу, сморщив нос и осмотрев его с ног до головы: — пообщаемся заодно, ты как, никуда не торопишься? — Я не… — Мы не торопимся, — решил он за двоих. В этом весь Джек. Качнув головой и усмехнувшись, Робби позволил увести себя прочь. Куда именно, уже не особо важно – он все равно не запомнил, из какой именно двери вышел. В глубине души он сомневался, что этот день удивит его сильнее. Исследовательницы явно хотели, чтобы они вернулись в те очереди, из которых их вырвали, но у доктора Эббота были свои цели – он спокойно прошел в третью комнату, мимо тех малочисленных добровольцев, что нашли удовлетворительные условиям эксперимента пары, и, разминая ногу, расселся на стуле в углу, приглашая друга сесть рядом. — Им надо расширить базу, это мой пятый эксперимент за год, — расстегивая флиску, пробурчал он. — А вот тебя я раньше не видел. Что сподвигло нашего стесняшку выбраться из своего панциря? — и как обычно заботливо-внимательно изучил лицо Робби, одновременно смущая и раздражая. — Просто заняться было нечем, — дернул тот плечами. — Ну да. Давай, рассказывай, как ты, — и изобразил барабанную дробь ладонью на его бедре. — Нормально. Они с Джеком не виделись сколько – год или два? Сколько прошло после его увольнения в самый жуткий и страшный день за всю его двадцатилетнюю практику? Рассказывать особо было нечего. Все как всегда – работа, байк, дом. Ленивые студенты, еще более ленивое руководство и ломота в суставах. Головные боли, переполненные пепельницы и красные по утрам глаза. Робби не хотел быть здесь – он хотел уйти, раз судьба решила сыграть картой старого друга. Он не хотел быть среди глухой интимной болтовни – отмучившиеся неловкостью и ожиданием люди разбились на парочки и компании, беззаботно болтали и смеялись. Мужчина напротив вертел на руке браслет из цветных бусин, наклонившись к девушке в очках, что-то активно показывая ей в телефоне. Они говорили шепотом, и та, расслабив брови и перекинув через плечо светлую косу, перевязанную радужной резинкой, доверительно улыбалась ему. Создавалось впечатление, что они давно знакомы, что не виделись сто лет и были счастливы встретиться. Робби не хотел их слушать, но краем уха улавливал завывания скрипки и рассказ о собаке. Джек был таким же – не умолкал ни на минуту, сетуя на напарников и жалуясь на нового заведующего отделением (третьего за эти семь лет). Робби оставалось только кивать, прикидываясь слушателем. Робби оставалось только смотреть, как доктор Джавади, стеснительно высунувшись в дверной проем, вызвала двенадцатый номер, и его друг с готовностью преданного стране пса вскинулся, оттолкнувшись от его колена: — Надеюсь, в этот раз повезет, — шутливо заворчал он, подмигнув. Робби оставалось только послать его куда подальше (так же шутливо) и завистливо смотреть, как за ним затворяется дверь. Она открылась через шесть минут – так сказали часы. Лицо доктора Эббота, подплывшего к другу, сигналило всеми возможными знаками, что ему эксперимент пришелся по душе: оно светилось, глазки сияли, даже румянец на щеках прорезался. Он облизывал губы, и Робби знал это лицо – видел лет двадцать назад, когда они вместе учились в резидентуре и снимали одну квартиру с двумя спальнями на двоих, пользуясь в итоге одной. — Майк, — наклонившись к нему, стукнувшись своим лбом о его и опершись о его плечо рукой со сложенным вдвое листком между пальцами, прошептал он, — это лучший эксперимент за весь год. В это очень легко верилось – Робби сто лет не слышал, чтобы тот называл его сокращенным именем. Чтобы он вообще звал его по имени. Кажется, это было двадцать лет назад и осталось в их спальне. — Там происходит какая-то магия… — продолжил Эббот и резко обернулся, когда дверь снова отворилась, и из нее выпорхнула смущенная донельзя девушка. И Робби уже видел ее – теперь ей грозила не паническая атака, а обморок от переизбытка чувств. Замерев посреди комнаты и замерев блестящими глазами на его друге, она поправила копну угольно-черных волос и поспешила покинуть душащее ее помещение. Джек думал не долго. Он, надо полагать, вообще не думал. Похлопав Робби по плечу, он пообещал обязательно написать ему позже и сиганул следом за своей партнершей по этому нелепому эксперименту. Вероятно, это вправду магия. Что еще могло заставить рассудительного доктора Эббота от флирта перейти к решительным действиям. Действительно Робби врал себе – он хотел быть здесь, жаждал того же, что получили люди в этой комнате, преодолевшие муки Лимба и оказавшиеся в подобии Рая. Жаждал хотя бы мимолетного счастья, намека на него, жаждал почувствовать себя живым и желанным. Он хотел быть Джеком.  В этом подобии Рая он был лишним – он мог оказаться лишним на самом деле. Вполне могло статься так, что ему не найдется пары, что он останется одним из последних, что его забудут, что его партнер откажется. Сегодня последний день, и шанса на успех больше не будет. Серые стены рая давили, руки чесались достать сигарету, сбежать по лестнице и закурить. Стрелки часов отмеряли время – пять минут, семь, десять. Ожидание затягивалось. Вышла еще одна пара. И комната заполнялась довольными и счастливыми лицами. Становилось тошно. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Как будто не было шансов. Не повезло. Тогда дверь резко распахнулась, и из нее грузно, как длинный мешок с картошкой на ножках, вывалился паренек. Лоб его взмок. Кудрявые волосы прилипли к коже. Стаканчик в руке смялся до треска, будто единственная деталь, удерживающая его здесь. Юноша так же грузно плюхнулся на стул рядом, достал из кармана платок и вытер лицо. Видимо, перенервничал. Или встретил нечто настолько страшное, что единственным выходом был побег. В серую комнату выглянула еще более взволнованная и испуганная доктор Джавади – ее глаза остановились на докторе Робби и губы едва слышно назвали его номер. Тринадцать. Он подумал, что ему показалось, что он ослышался, что удача не могла оказаться на его стороне. Остановившийся на мгновение мир завертелся снова и упал в пучину звуков, когда он встал и вернулся в комнату, отвергнувшую его. В комнате его уже ждали. Пустые стены, телефон на штативе и незнакомец. Молодой мужчина едва ли старше двадцати пяти поправлял ремешок часов столь серьезно, будто они были виновником всех человеческих грехов. Он взволнованно жевал губы и хмурился, на лоб спадала чуть кудрявая челка. Воротник футболки оголял бледную кожу и блеск цепочки. И если бы он оголил чуть больше, доктор Робби потерял бы остатки рассудка. Он потерял его полностью, когда незнакомец, услышав шаги своего партнера по эксперименту, повернулся к нему и преспокойно поднял голову, встречаясь с ним холодным уверенным взглядом. Если глаза умели говорить, то эти, голубые и яркие, искрились и отражали то же, что загоралось в душе скучного серьезного и стремительно молодеющего от нескромных идей мужчины. Его мысли перед ним не отчитывались. Они просто горели в нем. Робби представлял, как проведет пальцами по его щекам, как они опустятся на шею, как они зароются в его волосы. Он не понимал, что происходит и откуда пришло это наваждение. Точно магия. Робби видел, как незнакомец сглотнул. Незнакомец видел, как Робби облизал губы. — Прежде чем мы начнем, — донесся до их ушей голос доктора Джавади, — я обязана спросить, вы встречались раньше? — Нет, — ответил кто-то из них. Незнакомец сделал шаг ближе, присматриваясь к второму участнику и оценивая его. Доктор Робби тоже оценивал себя – ему будто снова двадцать, и он встретил в баре симпатичного парня, с которым они недолго поболтали у стойки перед тем, как запереться в его комнате в общежитии. Нет, парню перед ним явно больше двадцати пяти. Может, тридцать: по синякам под его глазами можно написать докторскую о степенях усталости. — Вы согласны на участие? — где-то в этой комнате прозвучал следующий вопрос. — Да. Неужели им без этих дурацких процедурных вопросов не видно, что они уже готовы? Неужели их готовность к тому самому действию, ради которого они все здесь собрались, не видно невооруженным взглядом? Это чувство – предвкушение, вожделение, предчувствие – можно было потрогать пальцами, стоит только протянуть ладонь, и измерить. Если бы его можно было увидеть, оно заполнило бы комнату до краев, так, что эти ебучие белые стены развалились бы. — Вам ясна процедура? — Да. Ох, им очень ясно, что произойдет дальше. — Есть вопросы? — Нет. Пока доктор Маккей объявляла, что, прежде чем их оставят одних, включит запись, что она нужна исключительно для последующего кодирования поведения, что доступ к ней имеется только у членов исследовательской группы, что после анализа она будет удалена в соответствии с протоколом исследования, и прочие бла-бла-бла, доктор Робби пытался сообразить, что ему делать. Ему предстояло поцеловать незнакомца – этого симпатичного мужчину перед собой, притягательно и слабо улыбающегося (может, издалека этого было и не заметно, но Робби видел крохотные морщинки у уголков его рта), шумно и судорожно выдыхающего, бегающего глазами по его лицу. Он видел его впервые, и тот уже вызывал бурю эмоций. Он видел его губы впервые и уже млел, представляя, что сделает с их владельцем – обнимет, притянет к себе, проведет носом от уха до челюсти, прикусит ее и поцелует наконец. Наверное, к лучшему, что они остались одни. — Не знаю, с чего начать, — шепотом признался он. И звук его голоса поглотился тишиной комнаты.  — Да, я тоже, — признались в ответ. Неловкость этого дня закручивалась жгутом вокруг вен. — Что ты такого сделал, что тот парень сбежал? — попытался шуткой прогнать ее Робби. Очевидно – у него не вышло. — Я ничего не сделал, — строго и боязливо возразили ему. Очевидно – это было так. — Ну да, просто он… неважно. Это действительно было неважно. Перед тем как, сгорая от нетерпения, наклониться к его лицу, Робби увидел в глазах напротив сомнение – легкое, как пыль на асфальте, едкое, как капля бензина в луже, опасное, как первая в жизни затяжка. Если их становится много, это уже тяжесть, уже яд и конец. Их поцелуй начался с едва ощутимого касания губ и дыхания, щекочущего кожу. Воздух в крохотной комнате схлопнулся – его стало не хватать сразу. Его было недостаточно, как было недостаточно этого прикосновения. Руки чесались обнять за талию, подняться вверх от запястий к плечам. Губы чесались надавить сильнее, приоткрыть чужой рот, вжаться в него. Все внутри чесалось, ожидая большего – чтобы обняли в ответ, чтобы голову отклонили чуть в сторону и запрокинули, чтобы углубили поцелуй. Магии не случилось. В мертвенной белой тишине звучало только тиканье стрелок под стеклом часов на запястьях. И они оба – под колпаком неизвестной силы. Их поцелуй пах неловкостью, напряжением и страхом допустить ошибку. Он был ошибкой от начала до конца. Он длился не больше десяти секунд. Робби хотел большего – и ему не позволили коснуться ни щек, ни шеи, ни волос. Незнакомец отстранился и сделал шаг назад, задерживая дыхание и поворачиваясь лицом к двери, которая вот-вот должна была открыться. Это был конец. Робби физически чувствовал, как его отвергли. И эта комната. И этот человек. И судьба посмеялась над ним. Разочарование волной обрушилось на него. Стены, и камера, и весь мир вокруг стал свидетелем его неудачи. — Спасибо за участие, — где-то рядом прозвенел бодрый голос доктора Джавади. Лучше бы он ушел сразу после Джека. — Возьмите, пожалуйста, опросники и заполните их, — в его руке оказался лист с коротким перечнем неразборчивых вопросов, — отдадите на дебрифинге, до него осталось максимум полчаса. — А если я не останусь, куда его? — где-то рядом прозвучал ровный спокойный голос. Робби покосился на него, встречаясь с расслабленным профилем, на чьих щеках предательски сходил румянец, испаряясь из памяти. Наверное, они были самой неудачной парой за все три дня. — Оу, — сконфузилась доктор Джавади, — на столе внизу. — Спасибо. Незнакомец посмотрел на своего неудачного партнера, будто собираясь что-то сказать, но промолчал, кивнул и спешно покинул помещение. Долго не раздумывая, Робби последовал его примеру. Ему тоже больше нечего здесь делать. Ни на какие дебрифинги он не останется. Ни в каких экстравагантных экспериментах участвовать не будет. И вообще… Стеклянные ступеньки под ногами показались слишком прозрачными, и мужчина схватился за перила, стараясь ровно дышать. Это всего лишь неудавшийся эксперимент, неудачный опыт, это ничего не значит, это пройдет – пытался убедить он свой разум и вернуть прошлую прошивку себя, не знавшую разочарования. Новая прошивка медленно спускалась по лестнице, надевала очки и вчитывалась в опросник. Достав ручку, она честно и бездумно заполняла его, склонившись над опустевшим столом на первом этаже. «Оцените по десятибалльной шкале степень желания пойти на физический контакт со вторым участником эксперимента», — десять. «Оцените степень желания продолжить общение со вторым участником эксперимента», — десять. «Оцените степень желания встретиться со вторым участником эксперимента повторно», — десять. «Оцените уровень симпатии ко второму участнику эксперимента», — десять. Если объединить эти вопросы в короткое: «Понравился ли вам ваш партнер по эксперименту?», — Робби бы ответил короткое: «Да». Несмотря на наличие возможных отвлекающих факторов, о которых спрашивалось ниже, он бы ответил именно так. А на вопрос, что же пошло не так, ответ напрашивался простой и очевидный. Доставая из кармана измученную и помятую, как и он сам, сигарету, собираясь уже покурить (он был готов выкурить пачку целиком, будь у него такая возможность), Робби толкнул плечом дверь и оказался на улице. Солнце стремилось к закату, и небо темнело над крышами домов. Вечерний воздух заполнял легкие. Городской шум – голову вместо тревожащих мыслей, которые не покинут его еще долго. — Привет, — раздался голос рядом. Доктор Робби громко выругался, оборачиваясь к нему и почти роняя бесценную сигарету на асфальт. — Прости, если напугал, — кротко посмеялся голос, и его владелец выплыл из тени. Оказалось, тени могли скрывать не только прохладу, но еще и симпатичных молодых людей. — Все… нормально, — с трудом выдохнул тот, копошась в кармане в поисках спичек. Как обычно, они забурились в самые недра – а может, и в подкладку. Может, и под кожу. — Не угостишь?.. — незнакомец кивнул на сигарету. — Прости, последняя. — Окей, — он помялся, засунув ладони в задние карманы джинсов и качнувшись с пятки на носок. — Если ты не… — Робби вытащил сигарету из губ и подал ему. — Нет-нет! Не стоит, — встрепенулся тот, замахав руками. — Точно? — Конечно. Казалось, спички забрались не в подкладку, а в другую вселенную – как бы сильно он ни зарывался, откопать их было невозможно. — Вообще я хотел… — незнакомец шагнул к нему ближе, взволнованно заламывая руки – так сильно он не волновался перед их неудачным поцелуем, — я хотел извиниться за то, что произошло, это было как-то… неправильно… — поморщившись, он снова настойчиво вгляделся в его лицо, — что я сбежал и ничего не сказал, наверное, ты подумал… Оказалось, закурить Робби не суждено – он запихал сигарету обратно в пачку, ту – в карман, тяжко вздыхая: — Ты не должен, — пожал он плечами, смотря себе под ноги, — все нормально, этот эксперимент, дело случая… я не обязан был тебе понравиться… — Ты мне понравился, — вероломно прервал его незнакомец, заставляя обратить на себя внимание. — Просто я… запаниковал. И Робби обратил – уставился на него, будто видел впервые, приоткрыв рот от удивления и неожиданности, переваривая его слова. Незнакомец смотрел в его глаза в этом темном переулке честнее и громче, чем среди бесцветных стен наверху, он уверенно и решительно желал заполучить то, что предполагал этот безумный нелепый наивный странный день. Желал получить это здесь, у полупустой парковки без велосипеда и скутера, шевроле и кроссовера. Эти уверенность и решимость были страшно притягательны. Серые двери за их спинами распахнулись, выпуская в ночь таких же, как они, не пожелавших тратить вечер на дебрифинги, разговоры и закуски, добровольцев. Робби обернулся, узнавая в них Джека с его партнершей, шагающих рядышком вдоль стены здания, подальше от искусственного мира в мир чувственный. Еще немного – и за ручки возьмутся. Он почувствовал, как за руку взяли его, как чужие теплые пальцы скользнули в его ладонь, как они потянули глубже в тень, потянули на себя, тихо улыбаясь: — И я хотел бы загладить вину и поужинать с тобой сегодня.  Ужин, завтрак, обед – Робби был согласен на все. Только лишь бы его продолжали держать за руку и восхищенно материться от неожиданности вместо обычного транспортного средства увидеть байк, сжимали коленями бока во время езды и открыто соглашались с идеей взять еду навынос. Одной мертвой искусственной комнаты им будет мало. Им будет мало шумного зала ресторана. Им будет мало и целой улицы. То, что началось как неудачный случайный эксперимент пролилось наружу кипящей волной, затапливающей под собой все и захватывающей их с головой.

*

Что может быть приятнее холодного шампанского в конце знойного и утомительного летнего дня? Эта суббота выжала из доктора Джавади и доктора Маккей все соки. Эта суббота, по их ожиданиям, должна была стать самой легкой сессией из трех. Это был день классической музыки и лавандового диффузора. Что может быть более расслабляющим и настраивающим на романтический лад? Что-то пошло не так сразу, когда Сантос принесла список с номерами и кодами прошедших регистрацию участников. Из тридцати трех приглашенных пришло двадцать семь, учитывая одного, кому не нашлось пары в прошлую сессию. Сложности начались сразу же – мужчина под вторым номером отказался, только перейдя порог. Веселье продолжилось, когда встретились номера семь и восемь. Да, они оказались знакомы и налетели друг на друга, как парочка в ромкоме, закружились и засмеялись, словно диснеевские принц и принцесса. Из правил отбора пар следовало, что они не могли участвовать в исследовании вдвоем. Точно так же они не могли наговориться посреди рабочей комнаты, затягивая время. Девушку под номером восемь сразу вызвали повторно – с номером девять, и обе они эмоционально и настойчиво отказались продолжать эксперимент друг с другом. А вот с номером шестнадцать девушка под девятым номером не была столь категорична. И то, что они устроили – Виктория никогда этого не забудет. Поцелуя между ними не случилось. Случилось нечто более интимное – они очень долго стояли напротив друг друга молча, и Маккей с Джавади подумали даже, что телефон перегрелся и заглючил, но нет: кто-то из участниц моргнул. Потом соприкоснулись их руки, тела, груди, пальцы в волосах, губы на шеях. И технически – поцелуя не было. Вот только выглядело это как очень чувственная и горячая сцена из фильма, которая оборвалась с первым стоном. Что ж, не на это рассчитывали исследовательницы. Как это протоколировать, они еще подумают – потом, вместе с доктором Джефферсоном. Впереди еще полно работы. Шампанское лилось по бокалам – сегодня они могли позволить себе немного расслабиться, развалившись на диване перед телевизором с масками на лицах и в свободных пижамах. Никаких костюмов и бейджей. Никаких твердых стульев и ослепляющих ламп. Только продавленный диван и полумрак. Поглаживая Кэсси по руке, доктор Джавади размышляла о сегодняшнем дне. Ее печалило, что на дебрифинг осталось меньше половины участников, пусть те и дали довольно положительную обратную связь. Ее разум захватывали думы о сегодняшней сессии. Она определенно отличалась от предыдущих двух тем, что в один день совпали две пары знакомых друг другу людей. Вторая из них – номера двенадцать и тринадцать – слава кому бы то ни было, не обнималась и не кружилась в счастливом танце, а согласилась мирно подождать. Ситуации с ними разрешились волшебным образом. Да, пожалуй, странно научному работнику рассуждать в таком ключе, но иначе объяснить это стечение обстоятельств она не могла. Начнем с того, что поцелуй между номерами двенадцать и семнадцать можно считать почти идеальным – недолгий тихий разговор, настраивающий на нужный романтический лад, нежное осторожное начало, страстное и яркое завершение. Их сессия уверенно вошла в группу стопроцентно успешных. А вот про номер тринадцать, по всем законам его «везучести», Джавади и Маккей забыли в суете отказов и желания поскорее разобраться со всеми участниками и уйти домой. Они вызвали номера двадцать один и тридцать, двух мужчин, похожих друг на друга внешне и одновременно являющихся полными противоположностями. Первый суетился и нервничал, цепляясь за пластиковый стаканчик как за соломинку, что могла вытянуть его из водоворота судьбы. Второй спокойно и смиренно ждал, и его взволнованное непонимание выдавали только глаза – большие, как у котенка, оставшегося в одиночестве посреди бездушного города. Его по-человечески было жаль. Разумеется, между этими участниками ничего не случилось, поскольку первый сумел-таки дать отрицательный ответ, который выглядел как настоящий побег из комнаты. Этим все было сказано. Джавади и Маккей шептались в уголочке и уже готовились сообщить мужчине под тридцатым номером, что, к сожалению, его участие в эксперименте на этом закончено, так как они не могут выделить для него партнера (в очереди закончились мужчины с параметром «би-» или «гомосексуальность), если бы Кэсси вовремя не заметила, что у них остался еще один участник, который, к общей радости, подходил. Обе исследовательницы понимали, что, скорее всего, волшебство благополучных разрешений безвыходных ситуаций на этом закончится: ступор прошлого добровольца, его нерешительность и эмоциональный побег не скажутся положительным образом на настрое оставшегося участника и его готовности повторить попытку сблизиться с кем-то. Так работает человеческий мозг. У судьбы или конкретно этих людей планы были иные, и магия, несмотря на все преграды, случилась в образе успешного завершения их личной сессии – так, как и предполагал этот день, поцелуем незнакомых друг другу людей.

*

Байк остался на парковке перед небольшим отелем в центре Питтсбурга, затесавшимся между офисных зданий и парка. Закат отражался в стеклянных стенах небоскребов, оранжево-розовым одеялом сползая на дно улиц, загораясь лампочками и гирляндами. Начало ночи зажигалось в сердцах людей, плывшим вдоль них. Двое незнакомцев, цепляясь пальцами друг за друга, возвращались из ближайшего кафе, куда ходили за ужином. Они решили остановиться в отеле, чтобы продолжить общение наедине, без лишних глаз и свидетелей, без камер и без пустых белых стен. Даже бар или ресторан казались им слишком людным местом. Пока один из них относил в номер еду и пиво, второй остался снаружи для телефонного разговора, свидетелем начала которого был только байк его сегодняшнего партнера. Свидетелем его конца стал сам Робби. Оставив пакет с едой на столе, пак пива в холодильнике, он спустился по лестнице и вышел на улицу, достав сигарету, в сотый раз за день предвкушая затяжку после американских горок, на которых прокатилось его сердце. Его спутник, присев на край бетонного кашпо с буйно растущим зеленым кустом, сложив ногу на ногу, обняв себя рукой, нежно посмеивался, прижимая телефон к щеке. Впереди – последний вираж. Шум дороги и шуршание ветра донесли слова: — Я немного задержусь, хорошо? — он виновато смотрел в тротуар, носком поддевая камешек, выбившийся из плитки, — обещаю, милый, что не очень долго, мне нужно… — и нечаянно вскинул взгляд, собираясь придумать убедительную причину и встречаясь с онемевшим взглядом мужчины с сигаретой в зубах. Робби ничего не сказал – он моргнул и пошел в противоположную сторону, будто ничего не слышал. Он не слышал ни тихого мягкого голоса, ни ласкового обращения, ни тревожно спешного: — Мне пора, я попозже позвоню, ладно? Вагонетка вместо того, чтобы плавно встретить новый поворот, истерично дернулась, колесиками съехав с рельс. — Слушай, это не… — догнало его предсказуемое «не то, что ты подумал», и чужая рука осторожно коснулась предплечья, останавливая и решительно разворачивая лицом к себе. — В номере нет балкона, — вытаскивая спичку, перебил его Робби, — а двери на лестницу закрыты. Может, тут и есть терраса, но я о ней не знаю. — Могу я объяснить? — Ты не должен ничего объяснять, — улыбнулся он, прямо и искренне смотря ему глаза, — все в порядке. Его пальцы провернули коробок и чиркнули по полоске спичкой. Тонкая щепка сломалась надвое, вонзив в воздух свои колья. Робби, онемев уже всем телом, смотрел, как вторая ее половина падает на плитку. Конечно, ничего не в порядке. Он не в порядке. Поиск необычных ощущений завел его в тупик, и вагонетка повисла над обрывом. Его сердце разобьется вместе с ней. В одном этот день оправдал все ожидания – таких впечатлений нигде не сыщешь. Из проезжающей мимо машины оглушающе громко заиграла электронная музыка – так, что собственных мыслей не услышать. — Пойдем внутрь, — Робби увидел, как его запястье накрыла чужая рука и повела в сторону входа в отель. Перекур снова откладывался. Сигарета снова возвращалась в пачку, та – в карман. Затянуться, вероятно, ему не суждено сегодня вообще. Может быть, только после короткого и очень ясного разговора. Они поднимались в номер по лестнице медленно, шаг за шагом приближая его. Они приближали его поступью по узорчатому ковролину, отражением в длинных узких зеркалах коридора, тенями под старинными плафонами. До него оставалось несколько минут после щелчка замка и звона ключей, брошенных на столик при входе. До него оставалось меньше минуты. — Это реально не то, что ты подумал, — незнакомец обернулся к нему и искренне просто улыбнулся. У него была красивая улыбка. Робби отвел от нее взгляд: — Слушай, все нормально, — пожал он плечами, пытаясь убедить себя, что это на самом деле так, — нормально, что у тебя есть… — и не смог договорить. Это же просто ужин в приятной компании. И с чего Робби взял, что у него есть потенциал? У такого привлекательного и милого парня должен быть партнер. Настоящий, а не по эксперименту на пять минут. В их случае – десять секунд. С чего он взял, что этот человек, как и он, свободен? Даже если тот сам первым признался в симпатии. Признания на том не закончились:  — У меня никого нет, — прищурившись, внимательно изучая его, выдохнул незнакомец. — Не стоит… — Только ребенок, — и шагнул к нему, виновато подняв брови и подставляясь под ожидаемый удар. Робби никак не ожидал такого исхода. Может, ему послышалось? Он качнул головой, издав непонятный, трудно идентифицируемый звук, который можно было понять и как удивление, и как неверие, и как облегчение. Очень сильное облегчение – плечи полностью расслабились, и он смог начать дышать. И сердце вместе с вагонеткой отправилось дальше по рельсам. — И я говорил с ним, — не получив внятной реакции, мужчина прошел дальше в комнату, вытаскивая из кармана свой бумажный номерок, телефон и ключи и бросая их на диван.  — И зачем ты для этого пошел на улицу? — Робби шагнул за ним, переполняясь вопросами. — Поговорил бы здесь. — И зачем тебе это знать? — тот повернулся, равнодушно пожимая плечами и обнимая себя обеими руками, будто это спокойствие было прикрытием его неуверенности, — зачем тебе эти проблемы? — его голос скатился до пережатого волнением шепота. — Не вижу здесь проблемы, — честно ответил Робби, глядя ему в глаза. Вероятно, это было проблемой для многих, потому что незнакомец перед ним бледно усмехнулся и покачал головой, не веря ему: — Мы же всего час назад встретились, ты даже имени моего не знаешь. — Я хотел бы его узнать. Обычно люди с этого и начинают. Первое, что мы узнаем о другом человеке, это имя. Это самое простое и самое очевидное правило – поздоровайтесь и представьтесь. У этих двоих все сразу пошло не по правилам. Вместо имен – номера. Вместо романтичного места типа ресторана, или парка, или, на худой конец, чьей-нибудь квартиры – пугающая мрачная комната. Вместо разговора по душам за ужином – желание узнавать друг друга в кровати, у стены ну или на полу. Прежде чем они заполнили сей важный пробел, то ли помешав им совершить прыжок, то ли поспособствовав ему, на диване завибрировал телефон. Прежде чем Робби успел увидеть имя звонившего, самые быстрые пальчики Питтсбурга, принадлежавшие его собеседнику, уже подобрали его и выключили звук. — Если я тебе мешаю, я могу… — он указал на дверь. В конце концов он мог наконец покурить?! Раз судьба предоставила такой шанс. — Не мешаешь, — устало буркнул мужчина и плюхнулся на кровать, упираясь локтями в колени и принимая вызов. — Да, Тринити, что? Желание покидать номер пропало так же резко, как потребность дышать. Робби остановился и уставился на своего незнакомца, не веря своим ушам и глазам. — Нет, я одет, прекрати нести хуйню, — прошипел тот, поглядывая на застывшую посреди комнаты фигуру. Ему было необходимо донести до подруги эту угрозу, иначе слушать ее приколы над тем, что он все-таки кого-то подцепил на этом дурацком эксперименте, и издевки заранее над его выбором придется слушать еще несколько минут вместо действительно необходимого и полезного разговора. Сантос никогда не звонила просто так: ее до этого довел Джимми. В этот раз ему срочно требовалось рассказать папе что-то воистину важное, что он не успел сделать во время их прошлой беседы. Как подобает хорошему отцу, он честно и внимательно слушал сына, второпях изливающего впечатления после долгого дня: — Папа, прикинь! Я напугал Трин! — перешел тот сразу к делу, как подобает серьезному рассудительному пятилетнему мужчине. — Ничего себе! — изумился папа как можно ярче. — И каким же образом? Это не новость. Это продолжается с тех пор, как это чудо научилось ползать. Сантос порой было даже жаль, но это она выбрала такой путь – дружбы с ним и с его сыном. — Я-я надел маску, — затараторил детский голос ему в ухо, — она меня не видела, я точно знаю, что не видела, она была занята, да, она говорила с больши-и-им таким бородатым дядей в куртке, он меня видел, я знаю, что он меня видел, клянусь тебе, — со всей непосредственностью заверил он. И его отец покосился на своего спутника, подперев подбородок рукой и смотря на него, не отрываясь. — И я подкрался к Трин, — продолжил красочно описывать Джимми свои приключения, — медленно-медленно, у меня были ко-о-огти, я ваще не шумел, как настоящая росомаха! И я на нее ка-а-ак напрыгнул! — воскликнул он, пугая уже в данный момент и Тринити, что сдавленно выругалась, что-то уронив, и тараканов в трубах, и всех, кто это слышал. Этот разговор давно перестал быть приватным – Робби, беззвучно посмеявшись и покачав головой, оперся о спинку дивана ладонями. И как его угораздило? И как госпожа «Случайность», она же судьба, осмелилась подстроить это? — И она ка-а-ак закричала! — о, они бы все сейчас закричали. — Я клянусь, даже Сплинтер услышал! — Да, ты молодец, — особенно его папаша, про себя проклинающий или благословляющий все на свете, склоняя голову и устало потирая шею, — это было очень круто, я уверен. — Вот бы ты видел! — посмеялся пацан и продемонстрировал во всей красе свое умение не только красочно рассказывать, но и перескакивать с темы на тему: — И я хочу такую куртку! Где-то в стороне раздался громкий рычащий смешок, не оставшийся без внимания: — Какую? — Ну, она такая че-е-ерня и гладкая, она очень черная и очень гладкая. — Ладно, — смирился со своей судьбой мужчина, взглядом опускаясь по черной и гладкой куртке от потертого воротника до сгибов локтей, вдоль замка и ниже. Судьба сегодня решила оторваться по полной. Этот день должен был стать обычной скучной субботой. Этот эксперимент должен был закончиться приятным беззаботным ужином. Это просто развлечение, просто болтовня и незаметно протекающее время. Почему тогда Робби смотрел изнывая, как мужчина, поднявшись с кровати и бросив на нее телефон, подходил к нему с неописуемо прекрасным выражением на лице, требовательным и обжигающим, шепча голосом бархатистым и заискивающим: — Ну что, мистер «Клевая куртка»? — и обнимал его за шею, притягивая к себе за лацканы ставшего вдруг важным предмета гардероба. А он собирался ее уже выкинуть. Теперь, хотелось верить, она перейдет по наследству. — Твой сын сказал, что она клевая? — обнимая его за талию и прижимая к себе его тело, он смотрел на его губы. — Собираешься поспорить? — Лучше не стоит, да? — Да, и я бы хотел ее снять. Робби не стал сопротивляться – он позволил стянуть ее с себя и кинуть на кровать. — Что-то еще?.. — начал он и внезапно понял, что действительно не знает его имени. Он знал, что у него потрясающе глубокий цвет глаз, знал про морщинки на щеках, знал, что он любил светлое пиво (оно уже ждало их в холодильнике) и мексиканскую кухню, знал, что у него даже есть сын. И вот настала очередь имени. Самое время, господа. — Дэннис, — вкрадчиво произнесли его губы. Робби знал теперь, что посередине нижней есть трещинка, знал, как дыхание становится тяжелее и глубже, знал, с каким искрящимся трепетом взгляд скользит по его лицу вместе с пальцами – по бороде, от горла до скул. — Майкл, — сглотнул он и наклонился к его шее, носом скользя под челюсть, заставляя отклонить голову в сторону, — очень приятно. — И мне… — голос Дэнниса сорвался на стон, когда тот прикусил кожу и втянул в себя через зубы, — приятно. Больше не незнакомцы. В этой комнате, в полумраке теплых ламп и торшеров, среди грузной мебели и заманчиво воздушной кровати. Им было приятно познакомиться вот так – не по канонам и минуя все законы, в результате случайного эксперимента и случайной встречи. Майклу было приятно кусать его шею заполошно, дико, сорвавшись с поводка, атакуя ее поцелуями, украшая ее расползающимися все дальше и дальше всполохами красноты. Приятно чувствовать, как тело в его руках расслаблялось, становилось мягким и влажным, приятно чувствовать горячие руки на своих плечах, что с силой давили на мышцы и кости, приятно чувствовать желание большего в другом человеке. Прежде чем Робби продолжил, больше не незнакомец сделал то, что он хотел, словно читая его мысли. Его ладони провели по его рукам, от запястий к шее, подняли голову и заставили посмотреть на себя. Робби не видел его глаз. Он знал только, что они смотрели на его губы. Он чувствовал только, как большие пальцы коснулись его щек и притянули ближе. Он видел, как Дэннис поцеловал его. И этот поцелуй случился таким, каким должен был стать – исступленным, кипящим, буйным. Без камер, без протоколов и номерков. Такой поцелуй не мог произойти там – белые стены не устояли бы перед этой яркостью и искренностью и взорвались бы. Дэннис целовал его, пальцами сжимая волосы на затылке, опираясь предплечьями на его плечи, яростно и резко, вжимая свой язык в его, пробираясь дальше неистовее и жестче. Не каждый выдержит такой напор. Не каждый захочет ответить ему. Майкл хотел. В какой-то момент он подумал, что его вот-вот проглотят, и с удовольствием позволил бы этому случиться. — Так лучше, — оторвавшись от него на мгновение, прохрипел Дэннис, — волшебно, — и набросился на него снова. — Тебе нравится целоваться так? — улыбнулся тот и пальцами сжал его челюсть с двух сторон, надавливая на нее и заставляя открыть рот шире и остановиться. Вместо продолжения поцелуя – долгая мучительная пауза, вместо давления – легкие ласкающие прикосновения, почти невесомые и незаметные, разжигающие спящее море, вместо тяжелого дыхания – хватания ртом чужого воздуха. Майкл целовал его губы, по капле возвращая прежнюю скорость и страсть – от легких движений языка до острых укусов. — А мне так. — То есть тебе нравится мучить людей, — прищурился Дэннис, облизываясь, и получил на свое умозаключение только усмешку и легкое касание носом щеки. Робби побрел к мини-холодильнику в углу номера и, достав из пака пива одну банку, кинул остальные к кровати. Щелкнул алюминиевый ключ, зашипела пена, он иссушил тару почти полностью и упал поперек кровати навзничь, с довольным уханьем, прикрывая глаза и наслаждаясь комфортом гостиничного матраса. — Ты работаешь в школе, я угадал? — Дэннис подобрал со стола пакет с едой и устроился рядом с ним, сев по-турецки и уперев колени в его бок. — Почти. По такой логике ты любишь людей есть, — усмехаясь и поглядывая на него, тот пошарился руками по своей знаменитой куртке и достал сигареты. — Я просто люблю есть, — в доказательство своих слов он распаковал первое блюдо, оказавшееся такитос с мелко нарубленной обжаренной говядиной и сыром. С предвкушением открывая соусы – гуакамоле и сальсу – и расставляя баночки по фольгированной крышке, любитель поесть обмакнул первый рулетик поочередно в две емкости и закинул в себя полностью, прикрывая глаза от удовольствия. Когда он открыл их, то к своему удивлению увидел в руках Майкла страшно смятую пачку: — Ты будешь курить в номере? — Если ты не против, — зажав сигарету между губ, тот приподнял голову, готовясь вот-вот зажечь спичку и готовясь уйти, если его партнеру подобное действительно противно. В конце концов, кому нравится дым и запах табака? — Тут штраф сотни две баксов. — Если дело только в этом… — пожал этот хулиган плечом и закурил, жмурясь от удовольствия и запрокидывая назад голову. Дэннис смотрел, не отрываясь, забыв про свои такитос, на него – на его серые от дороги пальцы, взъерошенную после поцелуев бороду, прямой нос, выдыхающий в тихий воздух облака дыма, на его губы, на его горло, на его ключицы, выглядывающие из ворота футболки, смотрел, как он медленно шумно затягивается, втягивая щеки, плавно выдыхает, смотря через едва-едва открытые глаза на дым, и проводит кончиком языка по губам. Дэннис никогда еще не видел, чтобы кто-то так красиво и сексуально курил. Он пришел в себя только в тот момент, когда сигарета наполовину стала столбиком из пепла, и Майкл сбросил его в банку из-под пива. Она была не совсем пустой – влага на дне зашипела, остужая пламя. — Школьным учителям так много платят? — открыв свое пиво и сделав несколько глотков, прошептал он. — Я работаю в медшколе. А вот это интересные новости. Дэннис отложил еду, прожевал ее и проглотил, подбираясь к своему партнеру ближе, ложась рядом с ним и упираясь в чересчур мягкий матрас локтем: — И что ты преподаешь? — Клинические симуляции, неотложную медицину и всякое по мелочи, — на автомате ответил он, улыбаясь и продолжая смаковать вкус табака на языке, смешавшийся в жженый, удивительно приятный коктейль из пива, дыма и привкуса чужого тела. Чужое тело было так же удивительно близко – он потянулся к нему пальцами и вытащил цепочку из-под его футболки, намотав ее на пальцы. Он игрался с ней как кот, легко и тонко, только что-то в его взгляде, искореженно пустом, до смерти печальном, знакомом отражением в собственной душе подсказало Дэннису вопрос: — Ты работал в неотложке? И он оказался прав. — Двадцать лет, четыре заведующим, — и улыбка соскользнула с его губ, куда-то в прошлое. Дэннис перехватил его ладонь, прочертил подушечками косточки и фаланги, мозоли и шероховатости, трогательно, невесомо, интимнее всех поцелуев до этого. В этих линиях и спиралях – целых двадцать лет жизни в аду, сотни несчастных случаев, глупостей и смертей. Дэннис понимал их: — Как ты выдержал? — Я не выдержал. — Я продержался день. И это был худший день в его жизни. — Ты тоже врач? — выдохнув дым в сторону, доктор Робби изумленно вскинул брови. — Какая специализация? Это был самый удивительный день в их жизни. — Патологическая анатомия. — Что? Ты патологоанатом? — доктора Робби шокировала специализация своего незнакомца сильнее, чем наличие у него ребенка. — Ты променял неотложку на патанатомию? Его шокировало то, что можно так развернуть свою карьеру. Буквально в противоположную сторону – от момента поступления пациента к несчастливому финалу. Дэннис улыбнулся, кивая, потянулся к его пальцам губами и, прихватив ими фильтр, втянул в себя дым, выдыхая его в потолок, прикрывая глаза от небывалого доселе спокойствия: — Там никто не умирает. К умиротворению, пропитавшему его голос, доктор Робби шел слишком долго. Он понимал его, пожалуй, как никто другой. Он знал, каково это, терять пациентов одним за другим, терпеть бессилие, бороться с судьбой. Что же произошло в тот день, что заставило его уйти в совершенно иную сферу? Он знал ответ и на этот вопрос – видел его как в стеклянном шаре в темном профиле, сверкающем взгляде, манящей улыбке. — Ты украл последнюю затяжку, — прошептал он, бросив взгляд на догорающую сигарету. Дэннис посмотрел на нее, довольно хмыкнул и докурил до самого фильтра. Он наклонился к лицу Майкла, приоткрыл его рот пальцами и выдохнул в него дым, вместе с ним целуя его губы, плавно и медленно, глубоко и ласково, шепча: — Только ли ее? — и целуя снова. Целуя его подбородок, щеки, скулы, морщинки под веками, веснушки у носа, ресницы закрытых глаз. Ответ озвучивать не нужно было – он просачивался в шорохи, вздохи и стоны, в треск окурка в банке, в скрип простыней и звон замков упавшей на пол куртки. В темной комнате, с шлейфом дыма под потолком они узнавали тела друг друга, привычки и желания, накопившиеся в их сердцах за годы. Годы друг без друга. В день, когда одна встреча изменила все.