Экспериментальная увертюра

Яркий жёлтый свет от развешенных в холле величественных люстр, отражающийся в зеркалах вдоль гардеробной и в стекающих с потолков стеклянных ромбовидных каплях, нещадно ударил по глазам, стоило только пройти широкий тамбур и выйти в основной зал. Массивные каннелюрные колонны протянулись до самого потолка, подпирая его своими рельефными капителями и вынуждая проследить взглядом от базы и в самую ввысь.  — Гипсовая показуха, — негромко пролетело под ухом, заставляя еле заметно вздрогнуть. Панталоне, до этого с интересом рассматривающий расписанный этюдами из популярных постановок потолок, неторопливо опустил голову, поворачивая её в сторону голоса. — Вы так думаете?  Нарочите вопросительная интонация с театрально поднятыми бровями тут же выдали его с потрохами. Конечно же, он и сам успел подметить конструкцию колонны, но то, с каким нескрываемым осуждением прозвучало замечание от его коллеги, заставило сделать вид, будто он об этом и не догадывался. — Представление не успело начаться, а вы уже играете свою вымышленную роль, — Дотторе тихо фыркнул, качая головой. — Впрочем, это, хотя бы, заведомо превосходно. В отличие от намечающейся премьеры, которая вовсе не обещает быть таковой. — Вы не даёте и шанса этому театру, — Панталоне мягко усмехнулся, возвращая свой взор к ещё невиданному интерьеру и продолжая цеплять им всевозможные интересные детали. — Не в моей привычке возлагать надежды на идеи, с которыми сталкиваюсь впервые. Тем более, когда с ходу встречаюсь лицом с какой-то хилой подделкой, вместо адекватной несущей композиции. В голосе Доктора не пыталось скрыться откровенное недовольство, выплёскивающееся ядом, ощутимым сквозь каждую гласную, которые он теперь тянул пуще обыденного, подчёркивая их щёлкающими согласными. — Смею предположить, что ваша предвзятость в данном случае обоснована вовсе не описанной позицией, а компанией, с которой вы вынуждены провести следующие пару часов. Дотторе в ответ ничего ему не сказал. Панталоне, в принципе, было безразлично то, что там себе надумывает Дотторе и как он собирается терпеть грядущие часы в «приятнейшей» компании с коллегами по работе. Сам он тоже был не слишком обрадован вестью об обязательном визите открытого недавно культурно-просветительского заведения. Ходить в театры он любил, но делать это сборищем Предвестников – дело, мягко говоря, удручающее. Поэтому когда Пьеро в конце собрания вдруг заявил о наметившемся мероприятии, очень захотелось выхватить у Тартальи из рук острые клинки, которые он скучающе подкидывал в руках, и пробить ими себе виски. Походы в театры были делом не то, чтобы обыденным, но регулярно раз в год они выбирались на новые представления, когда открывался сезон, приезжали известные артисты или, что происходило редко, но именно в этот раз так и случилось, открывался новый театр. — Рады видеть вас сегодня на открытии нашего культурного дома, господа Предвестники! — перед лицом вдруг возник невысокий полный мужчина в костюме, почтительно склонивший голову и, должно быть, он об этом и не догадывался, выставивший на всеобщее фатуйское обозрение лысое озерцо на своей макушке. Панталоне даже не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, как такое приветливое действие отразилось на стоящем справа от него Докторе. И всё же, вопреки здравому смыслу, Делец взглянул на него, убеждаясь в своей догадке. Кривая улыбка под маской, сдерживаемая  в нелёгком усилии, кричала громче слов, и Девятый скорее отвернулся обратно, чтобы, упаси Царица, не подвести ни себя, ни своих преуважаемых коллег. — Добрый вечер, Митрофан Владимирович, — Пьеро тяжёлым шагом вышел вперёд, пожимая руку мужчине, который, судя по всему, являлся директором этого театра. — Благодарим вас за приглашение на сегодняшнюю премьеру. Уверен, что она оправдает все зрительские ожидания. — Ох, для меня такие гости, как вы, превеликая честь, господин Пьеро, — Митрофан Владимирович заметно заарделся, довольно пожимая руку Предводителю. — Охотно верю в силу ваших слов. Да будет так! Слева от себя Делец услышал женский надменный смешок, сразу догадываясь о владельце столь отличительного тембра. Сандроне, очевидно, тоже была не в восторге от всего этого представления. Она вообще никогда не проявляла признаков хоть малейшего воодушевления или приподнятого духа. Панталоне казалось, что её лицо навсегда застыло в гримасе отвращения и высокомерия, со сморщенным носиком, опущенными уголками губ и острыми тонкими бровями. Поистине истерическая физиономия, вызывающая лишь жалость за возможность скорейшего обретения морщин с такой активной мимикой. Хотя, Сандроне ведь является куклой... Интересно, а могут ли у неё появиться морщины? Надо бы уточнить этот интересный вопрос. Но не у самой Марионетки, конечно же. До ушей долетали отрывки каких-то сахарно-услужливых фраз из уст директора и вежливые пожелания Предводителя. Делец оглянул их небольшую толпу, так остро выделяющуюся на фоне основной массы посетителей сегодняшнего представления. Белые шубы до пола с обрамляющими ворот мехами добавляли стати и значимости их и без того нескромному виду, и проходящие мимо люди либо замедляли свой шаг, с округлыми глазами разглядывая непривычных гостей, которых им приходилось впервые видеть настолько близко, либо быстрее хватали своих напарников и напарниц за руку и бежали в противоположную от Предвестников сторону. Панталоне отчётливо почувствовал на себе чужой взгляд, направленный из массы людей, скопившейся рядом с главной лестницей, ведущей на верхние ложи. Он резко зыркнул в толпу, из полуоткрытых век вылавливая засмотревшуюся на него девушку в вечернем красном платье и белом меховом полушубке, восхищённо прикрывающую рот ладонью в алой перчатке. Секунда, две, три... Она всё стояла и смотрела на Девятого Предвестника, под конец неизвестной по счёту секунды всё же опуская ладонь и обхватывая покрепче свою кожаную сумку, которую держала в другой руке. Панталоне лучше бы этого не делать, но он вдруг решает позволить себя совсем небольшую шалость. По лицу растекается любезная улыбка, а глаза закрываются в неком подобии полумесяцев. Буквально на миг он улыбнулся незнакомой девушке в своей визитной манере, которая всегда беспроигрышно действовала только ему на руку. И этого мига хватило, чтобы, открыв вновь глаза, заметить, как взволнованно поднялась грудь незнакомки в судорожном вдохе и в неверии приоткрылся рот. Она словно захотела что-то сказать, но, тут же придя в себя, поспешила отвернуться и побежать по лестнице на свой этаж. На своё место. — Пройдёмте за мной, господа Предвестники. Я проведу вас в ложи бенуара, а верхнюю одежду у вас возьмут на входе в зал и уберут в отдельную комнату. Панталоне облегчённо выдохнул от осознания, что обмен любезностями с директором театра наконец закончился. Чем скорее начнётся показ – тем быстрее они уйдут домой. В театры приятно ходить в свой выходной после крепкого сна и хорошего отдыха, а не в конце рабочего дня в качестве ещё одного обязательства.  Он зашагал вместе с остальными вслед за Митрофаном Владимировичем, продолжая на автомате размышлять о рабочих делах, которые собирался выполнить завтра, как тут же ощутил на своём рукаве невесомое касание, испарившееся так же быстро, как успело появиться. — И часто ли вы занимаетесь подобным? — Дотторе поравнялся с Панталоне, замедляя шаг и в целях ведения диалога вынуждая его сделать то же самое. Делец вопросительно поднял бровь и посмотрел на остроконечную маску, явно не улавливая сути вопроса и причины его появления. — Прошу прощения, Дотторе, но я не совсем понимаю, о чём вы. — Я о той девушке в красном платье. Тяжело было не заметить, как вы с ней... контактировали. Доктор непонятно повёл плечами, расправляя осанку, а Панталоне теперь ещё больше смутился, окончательно путаясь в чужих словах. — А вы, Доктор, излишне внимательны. Допустим, что ваша догадка оказалась правдой, что же с того? Я ведь не побежал, сломя голову, к этой незнакомке в объятия, — Девятый встряхнул головой, запрокидывая назад надоедливые пряди, которые зачем-то так внезапно начали назойливо лезть в глаза. «Контактировали». Делец про себя забавлялся с того, как Дотторе завуалировал собственное неодобрение. — Негоже господину Регратору напоказ восхищать милых дам своим богоподобным видом. Панталоне не смог удержаться от кроткого смешка и скорее прикрыл губы пальцами, на которых перстни весело отблёскивали падающими лучами света и будто смеялись в такт хозяину. — Богоподобный... Право, Доктор, но от вас я ожидал услышать подобный комплимент в последнюю очередь. Даже не знаю, стоит ли мне воспринимать его всерьёз? Столь многогранное слово, да ещё и в присутствии подобающего ему контекста, — он поправил оправу очков указательным пальцем, глядя на Второго с растворяющейся после смеха улыбкой. — Как вам угодно, Панталоне. Но прошу впредь обращать внимание на то, как прозрачны ваши действия со стороны. Увидит это кто-нибудь из народа – вы мигом прослывёте дамским угодником. Уже вижу кричащий заголовок в газете Снежнограда: теперь нам известно, как распорягается морой глава Банка Северного Королевства! Дотторе образно развёл руками в воздухе, визуализируя большие буквы на бумаге с вестями.  Панталоне еле сдержал смешок и легонько толкнул Второго в плечо, заставляя, Царицы ради, замолчать. Тот в ответ лишь широко улыбнулся, даже не уворачиваясь от подобия удара. Вообще-то, Доктору хотелось бы предложить другие варианты развития событий или ещё раз напомнить о серьёзности любых их действий по отношению к обычным людям, вот только они успели дойти по светлым мраморным коридорам и небольшой каменной лестнице с позолоченными перилами к широкой двери, служившей входом в бенуар для персон особого статуса. Предвестники обычно занимали именно эти места. Партер был слишком открытым для таких людей, как они, и весь народ, скорее всего, глазел бы не на сцену, а исключительно на них. А бельэтаж обладал ограниченной видимостью вследствие высокого расположения. Так что бенуар являлся лучшим вариантом – не слишком далеко, но и достаточно скрыто. Когда Предвестники посещали выступления, свет в зале выключали чуть заранее, чтобы в темноте они могли незаметно занять свои места и не привлекать лишнего внимания. Так, собственно, было и в этот раз.  Они отдали свои шубы работникам театра, которые с надлежащей аккуратностью отнесли их в находящееся рядом помещение, служащее гардеробом для ограниченного количества человек. Массивные деревянные двери в зал тихо приоткрылись, в силу новизны постройки они ещё не начали жалобно скрипеть, как это нередко бывало в других заведениях, за что Панталоне каждый раз чувствовал окатывающую с ног до головы неловкость. Они неслышными шагами прошли по мягкому ковролину до выставленных в ряд стульев, немного повёрнутых в сторону сцены, и почти так же беззвучно сели на их удобные сидушки, пока в зале окончательно стихали людские голоса. Состав их сегодня был практически полным, не явились только Капитано со Скарамуччей. Первый был слишком занят военной подготовкой, проводя встречу с солдатами и офицерами, а Шестой отправился по каким-то своим делам за пределы Снежной. Панталоне помнится, что Сказитель упоминал в недавних документах что-то про Мондштадт, так что возможно, именно там он сейчас и находился.  Впрочем, убыли от их отсутствия они никакой не испытывали. Да и прибыль от присутствия всех здесь находящихся, собственно, тоже была нулевая. Панталоне сел на предпоследний стул в самом удалённом краю, стоящий в паре с другим, и – что оказалось вполне ожидаемо – справа от него, уже на последнем месте, устроился Дотторе. Он грузно свалился на стул и устало съехал вниз, совершенно не интересуясь ни надвигающимся представлением, ни мнением остальных Предвестников о том, каким не очень подобающим его роли образом он себя ведёт. — Вы не будете изображать заинтересованный вид даже, хотя бы, в первые пятнадцать минут? — Панталоне отточенным движением поправил рукава своего пиджака и подтянул вниз съехавший жилет. Классический костюм «тройка» с фиолетовыми, вшитыми в лацкан драгоценными камнями был вариантом универсальным и простым, но в то же время изысканным и подчёркивающим стать Дельца. Дотторе обычно тоже выбирал костюм такого фасона, вот только сегодня он то ли забыл, то ли намеренно решил не надевать пиджак, оставляя поверх белоснежной рубашки лишь облегающий чёрный жилет. В его случае выделяющимся элементом были усердно вышитые смоляные перья, подобно вороньим, поверх накрахмаленного ворота рубашки. — За эти пятнадцать минут я могу спокойно уснуть. Зачем мне тратить время на бесполезное притворство, когда я могу использовать его с толком для своего организма?  Последние слова были проглочены протянувшимся зевком. Дотторе постарался его подавить, но слабость организма по причине постоянно недосыпа значительно преобладала по силе и не собиралась уступать. — Как давно вы прониклись таким вниманием к своему организму? У меня сложилось впечатление, что вы склонны пренебрегать собственным состоянием в нескончаемом потоке дел, — Панталоне задумчиво прокрутил кольца на пальцах один за другим, приводя их в идеальное положение. — В настоящем у меня нет права выбора. Практически полное отсутствие сна в последние четыре дня дают о себе знать. Так что, дорогой господин Панталоне, в душе моей теплится надежда, что вы не слишком огорчитесь, если я в этот раз оставлю вас смотреть оперу без моей компании. В зале наступила гробовая тишина, предвещающая скорое начало представления.  — О, дорогой господин Дотторе, я очень даже огорчусь. — Как прискорбно слышать подобное от вас и не иметь возможности исправить ситуацию. Они перешли на шёпот, наконец вовсе затихая, потому что вот-вот инструменты должны были разразиться в увертюре, а плотные шторы, закрывающие сцену, многообещающе затрепетали, предвещая начало показа. — Позатыкать бы ваши поганые рты. Уши вянут от этой бессмысленной болтовни, — ядовитый шёпот прозвучал откуда-то слева, и Панталоне медленно повернул голову к нему навстречу. Как великолепно: слева от него, где-то в метре-двух, сидела любимейшая коллега, она же Марионетка, со своей неизменной гримасой отвращения. Брови её хмуро сбежались к переносице, устремляя свои острые концы вверх, и Делец всё не мог отделаться от ощущения, что она напоминает ему маленькую злую собачонку. Он молча смотрел в её блестящие от злобы глаза, но ничего не говорил, потому что в преддверии увертюры в зале стало совсем тихо, а нарушать идеальное затаившееся молчание было бы слишком невежественно. Секунда, и в следующую уже разразился оркестр под сценой, с первого такта оповещая зрителей о насыщенном и многообещающем сюжете. Смычковые задорно заиграли ведущую тему, а валторны и тубы подхватили их бодрый мотив, вторя гулким фоном на периферии слуха. — Разве наша вина в том, что вы, госпожа Сандроне, не любите добавлять чуточку объёма своим размышлениям? Безусловно, я понимаю, плоское пространство заманчиво своим приматом и лёгкостью структуры...  Панталоне постарался изобразить на лице искреннее сожаление, опуская уголки губ. Но те предательски поползли вверх, стоило только увидеть, как задёргался в вопиющем гневе глаз Марионетки. Тем не менее, она лишь громко фыркнула и, задрав подбородок, резко отвернулась в сторону зала. Оно и к лучшему. Делец расслабился и тоже решил вникать в сюжет, который уже начал раскрываться на сцене. Шторы медленно разбрелись по кулисам, и взору предстали впечатляющие декорации, образующие подобие каменной улочки и стоящих по её краям фахверковых домишек. — Если вы продолжите так же искусно ставить на место нашу уважаемую коллегу, то боюсь, я не захочу уснуть и на минуту, дабы не упустить столь забавное шоу, — Дотторе подпёр щёку кулаком, оперевшись рукой на подлокотник стула. Из-за положения «в развалочку» он не имел возможности наблюдать за постановкой, но это его ничуть не огорчало. Ведь кому важны какие-то там декорации и актёрская игра, когда перед тобой открывается невероятный вид на профиль Регратора. Со сцены послышался мужской голос, исполняющий свою партию в густом баритоне.  — Давно не наблюдал, чтобы во вступлении исполняли ариетты, — Панталоне не стал отвечать на прилетевшую от Дотторе шутку, концентрируясь больше на опере. Как минимум, ему действительно было интересно узнать, достойной ли окажется эта премьера? — Я в принципе отвык от таких резвых увертюр. Стоит признаться, они мне импонируют значительно больше плаксивых французских мотивов... Дотторе продолжал наблюдать за тем, как играют цвета со сцены на лице Панталоне. Тень мягко накрывала его спину и виски, а тёплые оттенки ламп, освещающих партитуры в оркестровой яме, подчёркивали высокие скулы и мигали в покачивающейся цепочке оправы его очков.  Выражение его лица оставалось по-величественному спокойным, все мускулы до единого были строго зафиксированы в одном положении, не смея дрогнуть и на микрометр. Линзы очков вторили действия, раскрывающиеся на сцене, и Дотторе начинал оправдывать себя тем, что благодаря этому может и дальше продолжать откровенно пялиться на Дельца. — Да, я хорошо запомнил ваше отчаявшееся лицо в прошлый культурный визит, когда в репризе вы снова услышали жалобную скрипку, — Панталоне наконец позволил мышцам лица сдвинуться с места, потягивая слабую улыбку. — Я люблю этот инструмент всей душой, поверьте мне на слово. Не знаю ни одну достойную ему замену в ведении лирических тем. Меня просто не настолько вдохновляют подобные характеры. Панталоне оторвал взгляд от оперного певца, исполняющего тему главного героя, вглядываясь в непроглядный мрак и пытаясь найти в нём очертания Дотторе. — А какой инструмент способен исполнять предпочтительное вам настроение в произведениях? — он наконец нашёл глазами остроконечную маску, которая, оказывается, с самого начала смотрела прямо на него.  — Орган, конечно же. Должен сказать, что очень большим упущением со стороны некоторых слушателей классической музыки является избегание органных концертов. В Новокижевском районе Снежнограда располагается старый белокаменный собор. Скорее всего, вы даже не видели его, однако, лично я часто слышу об органных концертах, проводящихся там, — Дотторе расстроенно вздохнул, кидая взгляд в сторону зала и снова возвращая его к внимательному слушателю. — Жаль, что если Второй Предвестник вдруг ни с того ни с сего в одиночку явится в старинный собор послушать любимый инструмент, то его, скорее всего, неправильно поймут. Дотторе понял, что заговорился дольше обыденного, когда почувствовал искреннюю обиду, вырывающуюся через его слова. В беседах с Панталоне он по неизвестной причине иногда совсем терял самообладание в эмоциях и позволял себе больше положенного, тем более, если говорил о действительно важных для него вещах. — Нам стоит сходить туда вдвоём, — выпалил Панталоне прежде, чем успел тысячу раз обдумать настолько смелое предложение. Честно говоря, он не подумал даже одного раза.  Дотторе печально усмехнулся, поднимаясь выше на стуле и устраиваясь в обычное сидячее положение. — Не уверен, что если народ увидит в маленьком соборе двоих Предвестников вместо одного, то им станет значительно легче. Панталоне оценил справедливость сего суждения, но поспешил оправдаться. — Какая разница до того, что они себе надумают? Я предлагаю вам свою кандидатуру не для облегчения жизней этих людей, а для того, чтобы вам, Доктор, было менее неловко слушать свой любимый инструмент. — Да уж, я успел заметить, как вам безразлично мнение других, Регратор. Помнится, вы двадцать минут назад вели зрительные переговоры с некоторой особой в главном холле? Дотторе немного приблизился к Панталоне, чтобы его затихающий голос без проблем был разобран получателем. Делец напрягся, но отодвигаться не стал, потому что отлично знал Доктора и его намёки: сейчас он проверяет его на прочность, и Панталоне просто не имеет права показать слабину. — Бросьте, Доктор, снова вы об этих мелочах. — Я лишь хочу, чтобы вы понимали суровость последствий таких ситуаций, если вдруг они будут замечены третьим лицом. — Я успел обратить внимание на то, как одно конкретное третье лицо уже во второй раз пытается отчитать меня, словно напроказничавшего мальчугана. Доктор, позвольте поинтересоваться, чего вы добиваетесь? Панталоне тоже понизил тон голоса. Их диалог медленно и тягуче перетекал в иное русло, которое требовало соблюдения определённых правил. — А если я вам не позволю интересоваться подробными деталями? — Тогда вы оба полетите в партер прямо сейчас и прямо отсюда! — Сандроне, Бездна её побери, слышала чуть ли не каждое их слово из-за того, что находилась на довольно близком расстоянии. Панталоне закатил глаза и хотел уже развернуться, чтобы достойно ответить этой надоедливой кукле и, возможно, продолжить смотреть за развитием событий на сцене, но тут же был остановлен внезапным касанием к своей ладони, покоившейся на ручке стула. Делец моментально распознал намёк и остался на месте. — Как грубо и некрасиво высказывать столь оскорбительные угрозы в культурном доме, госпожа Сандроне, — Доктор решил ответить ей сам, поэтому и остановил Панталоне. Вот только убирать руку обратно он не собирался. Наоборот – на пробу провёл пальцами в светло-голубых перчатках по угловатым перстням на реграторской руке, с исследовательским интересом наблюдая за непоколебимостью в лице напротив. — А обмазывать друг друга в сомнительных почестях, значит, дело высшей степени этикета? — Марионетка даже не смотрела на них, чтобы показать железобетонно устоявшееся в ней осуждение по отношению ко всему, что делают коллеги. Дотторе по-хитрому улыбнулся, неторопливо закрадываясь пальцами выше, под рукав пиджака, и теперь аккуратно изучая запястье Панталоне. И всё же, он не сдержал разочарованного выдоха, вызванного множеством слоёв одежды на нём, которые мешали дотронуться до голого участка кожи. — Никто здесь никого не обмазывает, госпожа Сандроне, — Дотторе наскоро снял свою перчатку, откинув её на колени, и обхватил тонкое запястье Дельца, поднимая его повыше и на пару сантиметров спуская накрахмаленный манжет. Он наконец дотронулся до мягкой горячей кожи и как-то больше автоматически нащупал бьющий пульс под ней. — Держите свои фантазии при себе, пожалуйста. Панталоне гулко сглотнул, всё это время беспрерывно наблюдая за чужими действиями. Он позволил Доктору делать то, что тот захочет, и по-хорошему сейчас же выставить перед собой красную, предупреждающую об опасности табличку и отдёрнуть руку. Но так не хочется прерывать мягкие поглаживания шершавых пальцев на собственном пульсе, хотя в голове и кричит очевидная догадка о том, что теперь Доктор знает ещё больше, чем должен был. Чем знает кто-либо ещё. Сандроне, возможно, и будет держать свои фантазии при себе, а вот Панталоне за это ручаться не смеет. Особенно, когда Дотторе склоняет голову и невинно касается сухими губами сеточки синих вен под кожей. Он внимательно смотрит за тем, как реагирует Панталоне, как глубоко дышит, смотря вниз из-под полузакрытых век, пока его взгляд остаётся практически нечитаемым. Зато более весомым ответом для Дотторе служат ощущения под собственными губами, и он делает для себя прозрачный вывод, подводящий к следующим действиям. Он ещё раз примыкает губами к запястью Панталоне, только в этот раз уже по-настоящему целуя с тихим причмоком и влажным прохладным следом после него. Делец хотел бы прямо сейчас узнать, почему настолько невинное действие вызывает у него кавардак эмоций, но не уверен, что ответ его слишком порадует.  Дотторе выпрямился, продолжая несильно удерживать его запястье, размеренно поглаживая большим пальцем. Сандроне так и не ответила на его язвительный укол, но не из-за собственного благоразумия, которое совершенно точно не собиралось показываться этому свету, а потому что её отвлекла сидящая рядом Розалина, кивая в сторону сцены. — Это был ответ на мой вопрос, господин Дотторе? — хрипло проговорил Панталоне, тут же откашливаясь. Доктор на миг замер, собирая из воспоминаний остатки их диалога, и, видимо, всё же соорудив целостную картину, вновь продолжил свои ненавязчивые манипуляции. — Считайте, что так. Панталоне покачал головой: — Надо же... Знаете, вроде бы, в простонародье такое поведение зовут ревностью. — Вы причисляете мне признаки простого люда, господин Регратор?  — Ни в коем случае, но человеческие эмоции присущи всем вне зависимости от социальных факторов. — Мне должно быть обидно от факта замеченности в этом примитивном занятии. Но к удивлению, я испытываю лишь удовлетворение от того, что вы, Панталоне, всё сами прекрасно понимаете. Ариетта, всё это время эхом звучащая на фоне, прекратилась. Оркестр воспользовался вокальной паузой и подхватил лейтмотив героя. Скрипки уверенно вторили уже знакомую тему, постепенно стихая и уступая место второму вокалисту. На сцену явился ещё один герой: мужчина в царских одеяниях тяжёлым басом начал ведать свою историю. Инструменты замедлили свой темп, подстраиваясь под ведущий голос оперного певца. Панталоне прикрыл глаза и хитро улыбнулся. — Вы меня приревновали к незнакомой девушке, Дотторе? — он спросил так непринуждённо и легко, словно поймал Второго на детской шалости.  Дотторе не торопился с ответом. Он заглядывался на прикрытые веки, скрывающие таинственную фиолетовую муть, гадая, почему же Панталоне так ухищрённо её скрывает. Взгляд его проскользил ниже, по острым скулам к приподнятым уголкам губ, а затем к скрытой воротом шее, на которой играюче плясали тени со сцены.  Он не хотел отвечать на его вопрос так прямо. Быть может, если ему промолчать, то Делец откроет свои очи и будет пристально прожигать его ими, пытаясь добиться нужного ответа? Как жаль, что некоторые ожидания не способны оправдаться, а реграторское терпение слишком ограничено. Панталоне мягко вытянул своё запястье из ослабевшего хвата и развернулся в сторону сцену, оставляя Дотторе наедине со своими домыслами. Доктор поражённо усмехнулся и откинулся на спинку стула.  — Мне приносит непомерное удовольствие наблюдение за редким проявлением ваших эмоций, Регратор. Панталоне не сменил позы, продолжая смотреть в зал.  — Вы специально используете в обращении титул, когда хотите подчеркнуть мою человечность. — Отличное наблюдение. Только это происходит неосознанно, но возможно, в вашей догадке имеется толк. — Я ни на что не претендую. Тем более в разговоре с человеком, который не замечает собственных упущений. До ушей Дотторе долетели слабые обидчивые нотки, проскользившие в последних словах подобно развевающейся на ветру полупрозрачной тюли. Он посмотрел на спину Девятого, который зрительно был сосредоточен на опере, однако мыслями, очевидно, находился совсем не в ней. Второй Предвестник не отличался особыми способностями к эмпатии и чтению чужих мыслей. Хоть он и мог представить, что в конкретный момент чувствует другой человек, но мотивов для сопереживания или поддержки у него обычно не находилось. Дотторе замечал изменения в поведении, оценивал позу человека и слышал малейшие колебания в голосе, но он привык лишь наблюдать, если только действия с его стороны не могли доставить какой-либо выгоды. Панталоне до него пытался что-то донести. А может, и не пытался, наоборот – хотел скрыть. Только вот Дотторе успел заметить неладное, и Девятый не с пустого места вдруг заинтересовался представлением, намеренно оставляя своего собеседника в одиночестве. Одно дело – видеть, другое – предпринимать какие-то действия. Выгода во втором варианте для Доктора имелась, вот только заключалась она не в практической пользе и не в новом познании для исследований, а в том, что ему самому было невозможно находиться рядом с Панталоне, когда тот так категорично отказывался от компании Второго, стоило лишь ему сказать не то, что Делец хочет услышать. Хотя, такую причину тоже можно назвать плодотворной для исследований, ведь долгое и скурпулёзное установление дружеских отношений с Регратором является своего рода экспериментом. Нужно сказать, очень требовательным в плане эмоционального сопровождения. Между прочим, говоря о практике... Дотторе решил ещё раз попытать счастья, подняв руку и дотянувшись ею до затылка Панталоне. Он прочесал пальцами короткие пряди снизу вверх, касаясь кожи головы и с нескрываемым удовольствием наблюдая за реакцией Дельца.  Его и без того прямая осанка стала ещё ровнее, а поясница предательски выгнулась из-за пробежавших вдоль позвоночника мурашек. Панталоне невольно запрокинул голову назад, всего на пару градусов, но для Дотторе это стало, в некотором роде, спусковым рычагом. Он продолжал водить пальцами вверх и вниз, иногда выводя незамысловатые узоры в виде змейки. Так как заново перчатку он не надел, то мог прямо кожей чувствовать шёлковую структуру тёмных волос. И как же было не воспользоваться такой прекрасной возможностью и не соскользнуть пальцами ниже, на шею, убирая вбок особо длинную прядь волос, которую Панталоне так бережно отращивал для создания уникальной причёски. Да, в вопросах практики Дотторе был самым что ни на есть профессионалом. И поднимающаяся от глубоких вдохов грудь Панталоне под лацканами пиджака служила тому подтверждением. Доктор посмотрел вниз, польщённо подмечая, как Панталоне слегка сжал ткань собственных брюк, удерживая разливающееся вдоль тела блаженство. Очень хотелось бы спросить у него: почему он не сопротивляется? Наверное, после этого последовал бы надменный взгляд и многозначительное молчание, а может, Делец сказал бы что-то язвительное в ответ, догадываясь, что его просто хотят поймать в ловушку. Что же, с оправданиями можно пока повременить, ведь у Дотторе есть кое-что более интересное, что он хочет сказать Регратору. Он покрепче обхватил его шею с противоположной от себя стороны и с малой силой потянул к себе, пока сам сел ещё ближе, чтобы иметь возможность говорить прямо в ухо Панталоне.  Делец попытался сопротивляться, но, услышав справа от себя движение, решил поддаться мимолётному желанию узнать, на что способен этот человек. В глотке мигом собрались смешанные чувства, подкрепляемые будоражащим нетерпением и трепетом на кончиках пальцев. — Вы правы, Панталоне. Ваш привлекательный вид, которым вы так умело воспользовались по отношению к той незнакомке, ваша сладкая улыбка и по-лисьи сщуренные глаза – я видел всё это. Но знаете, что вызвало во мне больше всего негодования? — рокочущий бас становился всё тише и вкрадчивее, заставляя каждую клеточку тела напрягаться в опасном ожидании. — То, как она восхищённо смотрела на вас и даже не скрывала своего желания. Она позволила себе эти неприличные разглядывания дольше положенного. Пальцы медленно поглаживали Дельца под линией челюсти, заставляя наклонить голову ещё ближе, даже несмотря на то, что ему казалось, будто он уже и так располагается в непозволительной близости с Доктором. Горячее дыхание палило по нежной коже ушей сильнее огня. По шее пробежал табун мурашек, скатившийся затем ещё ниже. Руки вцепились в брюки сильнее, ведь трудность со сдерживанием закопанных глубоко в душе порывов возрастала с геометрической прогрессией. — Не зря говорят, что человек не любит в других именно те качества, которые не может принять в себе. Вы ведь занимаетесь сейчас тем же, и даже намного большим, чем та ни в чём не повинная девушка, — Панталоне держал голос ровным, под стать его идеальному лицу, которое абсолютно так же не выражало и капли колебаний. — Ох, мой дорогой Панталоне, вы ошибаетесь, если и вправду предполагаете, что я не принимаю в себе такое поведение, — голос теперь совсем перешёл на шёпот, который был способен услышать исключительно Делец. — Я его только поощряю, потому что знаю, что имею полное право на это. Не так ли? Он ожидал, что если вдруг его суждения ошибочны, Панталоне поспешит выбраться из хвата и поставить окончательную точку в данном вопросе. Он всё ещё может это сделать, и Дотторе не собирается идти поперёк своих ценностей и определять всё за него. Человеческое существо всегда имеет право выбора, вопрос лишь в том, желает ли он распоряжаться им самостоятельно? — Хочу узнать, как далеко вы можете зайти, — еле слышно прошептал Панталоне, опасаясь, что его может услышать кто-то, кроме Дотторе. Сквозь кульминацию в ариетте, которая фоном сопровождала их диалог, Дотторе слышал частое дыхание Панталоне. Наверное, это было слишком по-собственнически, грубовато и не очень правильно, но Доктор не мог игнорировать расплывающееся в груди довольство от своих возможностей, от того, что ему теперь дозволено. Та милая незнакомка в красном платье и белой пушистой шубе сейчас сидит на какой-нибудь ложе повыше и даже не догадывается, что великий господин Регратор, который удостоил её недолгого милого взгляда, сейчас находится во власти Второго Предвестника. Он судорожно вдыхает сгустившийся воздух сквозь приоткрытые губы, сжимает в трепещущем возбуждении свои брюки и позволяет Дотторе щебетать ему на ухо громкие, дерзкие высказывания. — Вашему исследовательскому интересу можно позавидовать, Панталоне. — Не думаю, что в этом я у вас выигрываю. Доктор широко улыбнулся, показывая клыки, которые краем глаза смог заметить Панталоне. — Безусловно, нет. Что я вам и стараюсь сейчас доказать. Дотторе прислонился губами к мочке уха, понемногу скатываясь ими по намеченному пути. Невесомые поцелуи дорожкой по миллиметру спускались ниже, и когда особенно влажный след припечатался к чувствительной коже, а вместе с этим горячий поток воздуха, выдыхаемый Доктором, мазнул совсем рядом, Панталоне не удержался от приглушённого звучного выдоха, опасно граничащего со стоном.  Бархат его ослабшего голоса дошёл до слуха Дотторе, который так удачно находился рядом и слышал все изменения в тональности. — Ваш мягкий голос лишь сильнее подталкивает меня к действиям. Надеюсь, вы осознаёте, что ваше необъятное влияние распространяется не только на финансовую зависимость Снежной, но и на меня, Регратор? Дотторе свободной правой рукой спустился на ногу Панталоне, чтобы расслабить сжатые пальцы, норовящиеся проткнуть дорогую ткань брюк. — Лесть в наших с вами отношениях ни к чему, мы ведь это уже обсуждали, Дотторе, — язык начинал путаться от смешивающихся ощущений, которые из-за прикрытых глаз усиливались тысячекратно. — Вы зовёте вещи не своими именами. Я не сторонник лести, особенно по отношению к вам. Правая рука Дотторе соскользнула с чужой ладони и ненавязчиво перешла на бедро. Панталоне вздрогнул, ощутив неожиданно опасную близость поглаживающих касаний рядом с пахом, но и лёгкое разочарование последовало сразу же, стоило ладони вновь вернуться в сторону колена. Он чувствовал, как стремительно размякает отвыкшее от ласк тело и как плавятся в голове все мысли до единой. Доктор ощущался отовсюду: он властно обхватил его шею, временами усиливая нажим и заставляя опрокинуть голову, пока с другой её стороны продолжал одаривать уже раскрасневшуюся кожу мокрыми поцелуями. А теперь ещё и на бедре покоилась его рука, то и дело перебирающаяся выше и цепляющая вздрагивания Панталоне, который чересчур отчётливо теперь ощущал дрязнящие касания. Дотторе сильнее сжал тонкую шею, придушивая Панталоне на пару секунду и в это же время царапая клыками тонкую кожу. Делец отреагировал даже быстрее, чем он сам успел сообразить. Тело моментально выгнулось как по струнке, а из-под губ снова пронёсся полустон в неожиданно высоком тоне. — Дотторе... — Панталоне схватился за его ладонь и целенаправленно повёл выше.   Доктор отлично разбирал намёки от него, так что его ладонь послушно накрыла очевидный выступ в зоне застёжки, нарочито медленно его оглаживая и сжимая. Партии певцов на сцене уже перестали интересовать. Они теперь даже не существовали в мире Панталоне. Сейчас он слышал только шумное дыхание в своё ухо и влажные причмокивания, а кинестетическая составляющая так вообще перекрыла проход прочему ненужному информационному шуму. Панталоне дышал прерывисто и, возможно, намного громче, чем стоило бы. Но учитывая всё то, что творил сейчас Дотторе с его телом – это было минимумом проявления его реакции. — Я запомню, что господин Регратор откровенно плавится от игр с насилием, — в ухо снова прорычало докторовское замечание. — Как громко... сказано, — попытался воспротивиться Панталоне, но властитель его тела решил напомнить, кто на каких позициях сейчас находился, сильнее сцепляя пальцы левой руки. Знать, что прямо сейчас ты находишься под влиянием другого человека – дело неприятное. Панталоне не терпел собственной зависимости от окружающих и всегда стремился к обретению личностного суверенитета в вопросах материальности и психологии. Социальный мир для него – место, где он показывает свою значимость и готов уступить лишь в том случае, если в обмен получит что-то действительно стоящее. В любом случае, он всегда отдавал себе трезвый отчёт о долях затрат и прибыли, вовремя останавливаясь и напоминая деловым партнёрам о собственном статусе, не позволяющем обращаться с ним неподобающим образом. Только теперь выстроенные годами принципы со скрежетом гнулись, уступая место не пойми откуда взявшемуся исключению. Панталоне ценил и поддерживал свою эмоциональную независимость, а когда дело касалось физической составляющей, так вообще выстраивал титановый забор, не подпускающий посторонних к нему даже близко.  Тем не менее, почему-то сейчас это не мешало Дотторе держать его под своим контролем. И оправдывать собственное удовольствие, называя его равноценной долей в обмен на контроль над собой, казалось делом гиблым. Впрочем, этому примеру имелось конкретное название в сфере человеческих отношений, нужно сказать, далеко не деловых и даже не дружеских. Панталоне начинал понимать, что они с Дотторе уже давно стали переходить очерченную линию края. Рано или поздно все их личные разговоры, двусмысленные фразы, случайные касания и длительные переглядки в зале собраний были просто обязаны перетечь на новый уровень. Но находится ли эта ступень выше, а не ниже – сказать точно пока ещё затруднительно Дотторе видел Панталоне, чувствовал и анализировал его поведение, теперь смелее касаясь податливого тела. Но ему всё ещё было страшно перейти запрещённую грань. Он был готов в любой момент ощутить отпор, увидеть страх и чистую неприязнь, он до сих пор предполагал, что Панталоне внезапно поменяется и решит, что совершил ошибку. Морально Дотторе готовился к такому исходу, но в глубине души очень его страшился. — Не гложут ли вас какие-нибудь сомнения, Панталоне? — Дотторе отстранился, удерживая руки на тех же местах, но заметно ослабляя силу. Он постарался заглянуть в чужое лицо, надеясь увидеть успокаивающую фиолетовую пучину, в которой не будут плескаться страх и обида. Панталоне аккуратно повернул к нему голову, приоткрывая глаза и засматриваясь на остроконечную маску, сдвинутую слегка вверх, чтобы во время поцелуев не поцарапать клювом нежную кожу. — А должны ли? — он не хотел признаваться в смутных чувствах, не позволяющих расслабиться окончательно, сваливая их на особенность своего мышления, а не на действия Дотторе. — В нашем мире естества и неожиданностей полезно предполагать любые исходы событий. В идеале, нужно ещё и рассчитывать их вероятности... — Я не хочу, чтобы в моей компании вы забивали себе голову расчётами и прочими научными задачами. Про необоснованные предположения я не хочу даже заикаться, потому что верю, что такой человек, как вы, Дотторе, не занимается глупыми вещами. — Страх меняет людей, — Дотторе совсем ослабил хватку, собираясь убрать руки. — А он обоснован пережитым опытом, который, смею напомнить, не имеет ничего общего с настоящим, — Панталоне положил ладонь на щёку Дотторе, намекая ему не делать шаг назад. Дотторе замер, удивляясь внезапной инициативе с его стороны. — Мне приятно знать, что наши с вами мысли, Панталоне, пересекаются почти со стопроцентной точностью. Панталоне издал искренний смешок, поглаживая большим пальцем скулу Дотторе под маской. — А я-то думал, что мы это поняли ещё на нашей первой встрече. — Это так, я лишь поражён тому, что каждая беседа с вами заставляет в этом убеждаться. Дотторе не припомнит, чтобы хоть раз в жизни кто-то так же нежно держал его лицо и уж тем более параллельно с этим признавался в духовной близости. Да, именно так он ощущал данный момент, и никакое другое слово не могло точнее описать скопившиеся чувства.  Ладонь на его щеке скатилась ниже и перетекла на затылок, с мягким нажимом притягивая поближе. Он напрягся, неужели именно так чувствовал себя Панталоне, когда Дотторе точно так же решил притянуть его к своему месту? — Не волнуйтесь, — голос Дельца и вправду напоминал ему дорогой бархат, такой же осторожно мягкий и впечатляющий своей драгоценностью.  Панталоне в лёгком, почти воздушном поцелуе прислонился губами к его щеке, через две секунды уже отдаляясь, но всё ещё находясь на непривычно близком расстоянии. Он вдруг закатился своим таким же бархатистом смехом, мило щурясь и массируя короткостриженный затылок Дотторе, пока тот в растерянности даже не смел сдвинуться с места. — Вы так смущены, Доктор, — он потянулся к его лицу второй ладонью, — не вы ли несколько минут назад сводили меня с ума намного более дерзкими действиями? Дотторе будто отрезвило от его смеха, и он ответно заулыбался, возвращая себе обычную манеру. — Прямо-таки сводил с ума? — теперь уже он склонил к себе голову Дельца, шепча ему в ухо. — Отрадно слышать, что господин Панталоне признаёт удовлетворённость моими способностями. И пока Панталоне не успел что-то сказать, Дотторе прислонился к его раскрытым в готовности ответить губам, неторопливо подминая их под своими в недолгом, но крепком и уверенном поцелуе. Панталоне успел ответить до того, как Доктор остановится, но из-за эффекта неожиданности он сделал это смазанно и неловко, даже неумело. — Люблю ловить вас на внезапностях,— признался Дотторе, облизывая свои губы и запоминая новые ощущения. — Ох, какое совпадение, я тоже. Панталоне быстрым движением приподнял очки за оправу, закрепляя их на макушке, чтобы те не звякали о поверхность маски, и поцеловал Доктора первым, вторя движениям его языка и проходясь им по припухшим губам. Дотторе ухмыльнулся в поцелуй от того, как они с Панталоне играли в перетягивание каната, то и дело пытаясь взять инициативу на себя. Он вовсе не против смелости Дельца, но хотелось бы, что он помнил, чьи полустоны выбиваются из приоткрытых губ, когда Дотторе стоит чуть сильнее сжать чувствительную кожу. Дотторе с неохотой попрощался с теплом губ Панталоне, тут же случайно скашивая взгляд за его спину и замечая застывшее выражение чистейшего конфуза на лице Сандроне, которое от факта замеченности мигом окрасилось багровым оттенком. Дотторе давно заметил, что она нередко краснела в особо озлобленном настроении, но стушевавшееся в стыдливости лицо он видел в первый раз за всё время сотрудничества. — Знаете, Панталоне, у кое-кого сейчас глаза из орбит покатятся от наших взаимодействий, — он уже не старался говорить тише, потому что на сцене активно шло развитие сюжета, сопровождаемое громкими вокальными и инструментальными партиями, что, скорее всего, мешало Седьмой слышать их. Панталоне закатил глаза, теперь напоказ очерчивая пальцами мышцы под рубашкой Доктора и интригующе останавливаясь на пуговицах его жилета.  — Я был бы бесконечно рад, если бы это в самом деле произошло. Потому что терпеть омерзение на её лице мне уже крайне осточертело. Панталоне нагнулся к Дотторе, нарочито медленно целуя его в губы, смакуя каждое мгновение в этих глубоких, близких касаниях. Сандроне громко фыркнула и грубо отвернулась к сцене. — Дорогая моя Розалина, у меня есть к тебе огромная просьба. Синьора приподняла бровь, неохотно отвлекаясь от оперы и даже не смотря в сторону Сандроне. — Какая же? Марионетка скрестила руки на груди, еле сдерживая свой пыл и пытаясь успокоить голос, что выходило, в общем-то, из рук вон плохо. — В следующий раз, когда мы соберёмся рабочим коллективом в театр, проследи, пожалуйста, за тем, чтобы я сидела как можно дальше от Дотторе с Панталоне. Розалина в непонимании нахмурила брови, но стоило ей повернуться направо и заглянуть за спину Сандроне, угадывая еле различимые во мраке очертания, как её лицо расслабилось в каком-то неведомом Марионетке спокойствии и понимании. Она мягко подняла уголки губ, накрашенных тёмно-бордовой помадой, и взглянула на Седьмую Предвестницу с некоторым, даже отчасти материнским, сожалением, отчего та почувствовала себя ещё неуютнее, чем в момент наблюдения за лобызаниями своих коллег.  — Как скажешь. Только в обмен на свою просьбу ты будешь внимательно смотреть представление, чтобы потом мне было с кем обсуждать его.  Сандроне смирительно кивнула, жадно впиваясь глазами в актёров на сцене и всеми силами стараясь игнорировать изредка долетающие до неё звуки интимного характера с правой стороны. — Этим ведь можно заниматься где угодно, но не в театре! А они ещё смеют меня упрекать в ненадлежащем поведении... — Не сомневаюсь, что они этим занимаются и в других местах, помимо театра. Сандроне не понимала, как Розалина могла настолько непринуждённо говорить о подобном? Будто она совсем не удивлена тому, как... Сблизились эти двое. Но спрашивать она не собиралась. Ей вообще нет никакого дела до их отношений. Пусть занимаются, чем хотят, только, Царицы ради, не мешают ей. Дотторе заметил, как на них посмотрела Розалина, не оставляя без внимания спокойствие в её реакции. — Не думаете ли вы, Панталоне, что окружающие могут видеть больше, чем мы сами? Делец задумчиво рассматривал голубые пряди, спадающие на маску, и зачёсывал их назад. — Вполне возможно. Что вас натолкнуло на эту мысль? — Не думаю, что это так важно. Однако удивительно, как слеп иногда может быть человек. — Слепота обостряет другие органы восприятия. Если человек не видит, то это не значит, что он не чувствует. Впрочем, вы и так это понимаете, Доктор. — Вы к чему-то сейчас клоните, Панталоне? — Может быть. А может, и нет. Не думаю, что это важно. Панталоне хитро улыбнулся, и Дотторе отзеркалил его довольный оскал. — Я уже упоминал о том, что ваше влияние распространяется далеко за пределы банка, Панталоне? — Упоминали. Но, знаете, я не буду против, если вы будете повторять это хоть сотню раз на дню, Дотторе. Смычковые в оркестре играли уже знакомый лейтмотив, только теперь их виртуозное исполнение поддерживал не менее опытный пианист, бьющий по клавишам рояля пассажами и разрешёнными аккордами в кульминации. — Вы бросаете мне вызов. Тарелки громыхнули в такт, нагоняя по публике волну испуга от неожиданности и восхищения от переданных эмоций героя. — А вы его с радостью принимаете. И в этом, мой дорогой Дотторе, заключается ваша прелесть. — Как приятно, оказывается, получать от вас комплименты, Панталоне.  — Смотрите, не привыкайте к ним слишком сильно. Дотторе дотронулся большим пальцем его нижней губы, оттягивая её чуть вниз. — Это слишком тяжелая задача. Панталоне с толикой забавы смотрел на маску в то место, где находились глаза Доктора. — А мы с вами никогда не играем в лёгкие игры.  Дотторе даже не собирался с ним спорить. Ему оставалось лишь приблизиться к Панталоне, по новой пробуя его губы и убеждаясь в том, что ему до сих пор дозволено так делать. И он надеялся, что так будет и дальше. Пока в этот же момент Панталоне с надеждой держался за ту же мысль.