Рисунки

— Этот русский, несомненно, ваш самый большой друг, — сказал он. — Он хотел, чтобы вы стали борцом с фашизмом не только потому, что один из фашистов убил вашего отца. — Да, — сказал Генрих, — он такой, мой Иоганн... В квартире многодетного рабочего, коммуниста Отто Шульца, невзирая на бросающуюся в глаза нищету, было уютно. Сбросив с себя эсэсовский мундир, он впервые почувствовал себя на своём месте — в этом углу на протертом матрасе под шум берлинского порохового ливня. Укрыться и ждать следующей команды — таков был приказ. Генрих, с поднятым воротником дырявого ватника, просунул ладони в рукава, чтобы согреться. Электричество обрубили. На столе догорала свеча и он смотрел на её пламя, поджав колени к груди. Глаза слипались, а он всё смотрел на стекающий воск. ...Познакомились они с Иоганном не сразу. Этот механик недавно начал прислуживать его отцу и поговорить у них всё никак не получалось. Дежурный обмен фразами, не более. А Генрих хотел поговорить. Отзываясь о новом рабочем у Кунца, отец не раз подчеркивал, что с ним можно беседовать о чём угодно. Юноша мыслящий, разбирающийся во многих вещах, не ограничивающихся автомастерской. Иногда тому казалось, будто Вайс не сын немецкого крестьянина, а истинный аристократ, не показывающий при этом своего явного умственного превосходства над другими. Он был чересчур любезен и скромен для этого. Рудольф Шварцкопф словами не разбрасывался и после таких хвалебных отзывов Генрих надеялся, что в случае, если не получится завести дружбу с Иоганном, они могли бы стать просто приятелями. Разговор у них случился оригинальный. Он приехал с прогона ближе к обеду. Домработница сообщила, что в гостиной на втором этаже отца ожидает посыльный от Кунца. Генрих вбежал по лестнице на цыпочках, дверь была открыта. Вайс расположился в кресле спиной к нему, занятый чем-то. Отвлекать не хотелось, поэтому, ступая как можно тише, он подошёл к нему и, заглянув через плечо, совершенно не ожидал увидеть рисунки. Иоганн заметил тень. Повернул голову, встречаясь с ним взглядом, скомкал лист, и поднялся. От того, как быстро всё закончилось, Генрих растерялся, не зная, что и сказать. Простояли в тишине, пока Вайс не спохватился, вспоминая, что находится в доме состоятельного заказчика, и снимая с сына этого заказчика ношу начинать разговор первым. — Прошу прощения, герр Шварцкопф. Здесь лежали листы и я немного забылся, —проговорил он всё с такой невинной улыбкой на губах, что Генриху стало стыдно. И за чужие извинения по таким пустяками, и за то, что его так нелепо раскрыли. — Бросьте, всё в порядке,— он перевёл взгляд с лица на зажатую в руке бумагу и, словно оправдывая свое нахождение здесь, спросил. — Можно посмотреть? Иоганн глянул с подозрением, но, развернув лист, подал ему. Это не было какой-то цельной композицией, скорее отдельно попадавшиеся Иоганну на глаза предметы, будь то недавно купленная статуэтка атлета, резной дубовый комод или висящий на стене гобелен. Линии собирались в фигуры, фигуры обрастали деталями. У него была своя изюминка  — дотошно прорисовывать любую мелочь. Например, гравировку на подставке атлета, которую с расстояния метра не видно уже. На выходе из-за этого получалась почти копия существовавшего в реальности предмета. Генрих смотрел и боялся дышать. Эти рисунки определенно должны были быть помещены в рамки и показаны всем начинающим и профессиональным художникам как эталон. Как то, к чему нужно стремиться с пониманием, что такого идеала им не достичь. — Ваши работы достойны мест на выставках, — глядя на замешательство Иоганна, он не смог сдержать собственной улыбки. Его теперь интересовало не творение, а создатель. Одет Иоганн был в рабочий костюм, придя сюда, судя по всему, в спешке, но это никак не отменяло того факта, что он был хорош собой. Даже слишком. «Образец арийской расы» – сказал бы какой-нибудь политический фанатик, к которым Генрих себя не относил. Многие художники предложили бы ему стать их натурщиком. И тогда не стоял бы он сейчас посреди их гостиной и не разговаривал бы с ним. — Вы излишне высокого обо мне мнения, герр Шварцкопф. — Обращайтесь ко мне по имени, пожалуйста. Отныне никаких формальностей между нами, — и как бы подтверждая свои слова, он подал ему руку, которую тот пожал в ответ. После этого Генрих не задумывался над тем, что отсутствие Иоганна в жизни какого-нибудь художника – это упущение для искусства. Потому что в таком случае у него не было бы возможности прогуливаться по улочкам Риги вместе с ним, слушать рассказы о клиентах Кунца или сидеть вечерами у камина, размышляя и споря над будущим как своим личным, так и для Германии в целом. Хоть местные немцы и пытались делать вид, будто их всё устраивает, но витавшую в воздухе всеобщую тревогу нельзя было отрицать. Мечте о собственной мастерской Генрих даже завидовал. Потому что она была даже не мечтой, а чётко поставленной целью, к которой Иоганн маленькими, но уверенными шажками шёл. Собственное будущее Генрих видел очень смутно, поэтому предпочитал дальше месяца не заглядывать. Мотогонки, яхты, адреналин в крови и бурлящая в жилах кровь — вот что первостепенно. С тем, что будет потом, он разбереться именно что потом. Вайс к таким увлечениям сам был равнодушен, но своего знакомца всячески поддерживал, в том числе в качестве автомеханика. Сумму за его услуги предложил Генрих и снижать её категорически отказывался. Способности Иоганна в технике оставляли в нём такое же неизгладимо впечатление, как и способности творческие. Поэтому любые недовольства, называемые Вайсом расточительностью, а Генрихом — сотрудничеством, он упорно игнорировал. Мотоклуб они часто посещали вместе. И от чего-то считать чужие деньги Иоганн переставал, если подкидывалась работёнка от кого-нибудь другого. Задержка же выплаты по чеку приводила его в крайне чопорное состояние. В клубе завсегдатаи знали, на кого здесь работает Вайс. И от чего-то их знания тешили Генриху самолюбие. Из всех их времяпрепровождений ему, конечно же, нравилось наблюдать за тем, как Иоганн рисует. Весь мир, казалось, угодливо замирал, давая им эти минуты. Вайс сосредотачивался полностью на своём рисунке, изредка смотря на предмет, который он переносил на бумагу. Никаких звуков, кроме шороха страниц блокнота и карандашного грифа или ручки. Вся создававшаяся атмосфера выглядела чем-то мнимым. Сам же Иоганн, хоть и сидел, как правило, в кресле напротив, находился где-то далеко. Его от Генриха отделяла полупрозрачная, неосязаемая пленка. Словно поверхность воды. Протяни руку и рассеит. Он рисовал при нем редко либо приносил уже готовое. Лица прохожих, керамический кувшин из музея, лодки в бухте, трамвай — да что угодно. Это было невероятно и весь словарный запас Генриха при разглядывании очередного шедевра сводился как раз таки к «невероятно» и «красиво». Творения Иоганна заслуживали восхваляющих речей в стихах, а у него... красиво и невероятно. Вайса его неспособность формулировать похвалу не стесняло. Тот принимал любое — одинаковое — слово с благодарностью, чуть улыбался и продолжал, если получалось, приносить рисунки. Генрих понял, что что-то идёт не так, когда одну из своих побед он посвятил Иоганну. Взял и с мотоцикла заявил, что этот кубок для него. Награду, естественно, никто не принял. Но через два дня на своём столе он обнаружил эскиз в вольном Иоганновском стиле с подписью на обратной стороне. От этого бумажного кубка радости было больше, чем от настоящего. Мнение Иоганна стало для него, если не решающим, то значимым, к которому стоило бы прислушиваться. К Берте отношение тоже поменялось, причем девушка ему сама об этом сказала. Якобы с ней он теперь более легкомысленен, чем был до этого. Удар по чувству собственного достоинства закончился крупной ссорой. И извинятся Генрих пришёл, обсудив конфликт перед этим с Иоганном. Ему всегда было интересно, почему Вайс не рисует Берту. Она же вся такая изящная, музыкальная, манерная. Её девичий стан за роялем чего только стоит. — Ты хочешь, чтобы я её нарисовал? — спросил у него прямо Иоганн, пока они шли как-то раз вечером от дома Гольдблатов. Уклончивость ему, видимо, надоела. — Воля твоя, старина. —Ты бы взял рисунок? Генрих скомкал пачку сигарет в кармане куртки. — Нет. Иоганн ему ничего на это не ответил. Посмотрел фирменным долгим взглядом и попросил закурить. А ещё он не рисовал себя. Никакого предмета, который был бы связан с ним самим. Генрих надеялся на милость, но в эту гавань не заплывал и не давил на него. Если захочет — нарисует. К сожалению, ни того, ни другого не произошло. Последним рисунком стал берег их залива. Иоганн выкроил момент в поезде и передал ему. Только в Берлине уже к Генриху пришло осознание всех масштабов его личного бедствия — у него ничего нет от Вайса, кроме этих рисунков. Никакого доказательства, что этот человек был. Шварцкопф обзавёлся шкатулкой из бука, с замком и ключом, куда сложил всё и спрятал под пол. Чтобы сохранить хоть что-то. Берлинское заточение у дяди, по-хорошему, надо было стереть наждачкой. Ещё лучше — вышибить с мозгами и пулей. Кроме своих кутежей, Генрих мало что помнил. Какие-то задания, которые он выполнял скорее номинально, чем реально. Какие-то лица. Какие-то распоряжения. Алкоголь лился реками ему в рот, а на остальное чхать. Выстрел в плечо обороты не сбавил, наоборот, разогнал ленточный конвейер его падения. Боль была ужасная, зато под коньяком переносилась терпимее. Шрам не боевой, не за великие заслуги. Обычное напоминание шавке, кто тут хозяин и где её место. В часы раздирающей тоски над Генрихом сильнее овладевал страх того, что Иоганн был всего лишь вымыслом. Трясущимися руками он вынимал из половицы шкатулку и с безумием умалишённого вглядывался в рисунки. Слышал звук, чувствовал запах. И перед ним представало лицо Иоганна. Узнай кто про тайник и ему точно конец. Найти Вайса в этом отравленном организме Рейха он специально не пытался. Рижское воспоминание, постепенно заволакивающееся спиртовыми парами, было слишком дорого, чтобы сталкивать его с действительностью. Для чего ему имя в списках погибших или пропавших без вести. Или ещё один отравленный. У него таких свита и полный Берлин. И целая Германия. Поэтому в Варшаве Иоганн не мог быть таким. Не мог этот человек нарисовать свежий хлеб из пекарни и сидеть здесь, растолковывать ему о расовом превосходстве. Он цеплялся за это, выслушивая все россказни абверовца и, как ему казалось, своего некогда друга. Генрих сам много чего не мог. Не мог отделаться от него и от мыслей о нём. От чувства вины, что не написал хотя бы строчки, не зная, нужны ли были они Вайсу. От этих рисунков. Он таскался за ним и всё надеялся увидеть хоть завиток карандашом в записной книжке или ещё что-нибудь где-нибудь. Но Иоганна будто подменили. Может, того, прошлого, и правда не было. Может, он себе всё придумал. Заблудился в нарисованном мире, теперь расхлёбывает последствия миража. А может, рисунки всё-таки есть и их ему просто не показывают. Мириада разных «может». Мириада разных «может», которая рассыпалась одним звонком. Одной встречей. И одной пуговицей на кителе. Генрих был зол на Иоганна за то, что тот врал. Генрих был счастлив оказаться обманутым. — Нарисуй себя, — попросил он, пока Вайс валялся с забинтованной головой в его номере. Повязка чуть съехала, поэтому тому в глаза лезли волосы, которые он постоянно сдувал или поправлял. — Я попробую, — Иоганн протянул ему руку ладонью вверх. Генрих накрыл её своей. — Но потом. — Я подожду. В шкатулке он стал нуждаться меньше с их приездом в Берлин. Она лежала себе под половицами, пылилась, а у них время неслось. Иоанн его наставлял. Иоганн давал ему поручения. И Иоганн не рисовал. Иоганн, возможно, не нарисует ничего. Никогда. ...В пороховом ливне раздался гул самолёта. Грохот. Крики. Бомба попала. Генрих резко распахнул глаза. Прикорнул случайно, а свеча всё горела. Слабенькое пламя булькало в лужице воска. Он вскочил, бросился к столу, спотыкаясь о свои же ноги. Карманы штанов были забиты помятыми кое-где, сложенными по квадратикам, местами порванными рисунками. Единственное своё, что он впопыхах вынес из канцелярии Вилли. Он поднёс их к огню, словно от того, подожжется или нет, зависела жизнь. Лоскуты пламени зацепились за края. Полезли, обугливая, по карандашным, акварельным, чернильным картинками. Пожирали с зверским аппетитом то, чем Генрих восхищался, чем Генрих дорожил столько лет. Его сокровище. Его бумажного Иоганна. Свечка обожгла ему пальцы, он одернул руку, уронив обрывки листов на фитиль. Огненный круг разъел и так. Сжёг всё. Захлебнулся в воске. Свечка потухла. Гарью пахло. Кучка праха осталась и ожог. И тот сойдёт, залечится. Генрих вернулся на матрас, обхватил колени. Просидел до утра, не сомкнув глаз. На стол смотрел.

***

Госпиталь с двух до четырёх симпатизировал ему больше, чем госпиталь в любой другой временной промежуток. Тихий час. Пациентам с такими травмами, как у Саши, строжайше положено было спать. Но Саша после обхода медсестры предпочитал открывать ему окно своей палаты. В этот раз Генрих пришёл к нему с яблоками. Выторговал за канистру бензина. Вымыв в умывальнике добычу, он занял табурет у койки и достал складной нож. Саша сидел напротив, скрестив ноги, и смотрел на него с несвойственной Иоганну эмоцией — любопытством. — Что ты делаешь? Кожура подалась легко, а яблоки попались хорошие, сочные. — Аккумулятор заряжаю. — Это я понял. Зачем? Я и так могу. Генрих поднял на него глаза. — Потому что хочу тебе яблоки почистить. Ты против? Вместо любопытства появилось изумление на пару с неловкостью Шварцкопф сам подивился тому, как необдуманно правильно вырвались слова. Щеки потеплели. У Саши тоже. И это было всё ещё так ново, так непостижимо. Взгляд не кстати скользнул к его губам. — Нет, чисти, — прокашлявшись для вида, разрешил ему Саша. Они отвернулись друг от друга почти одновременно. Сидели в этой тишине тихого часа. Генрих, склонив голову, крутил яблоко по лезвию, унимая сердцебиение. Сначала накормить, затем по востребованности, а там как пойдёт... Саша полез в наволочку подушки, извлек оттуда какое-то шелестящее. Протянул ему. — Это тебе, Генрих. Нож задел мякоть. — Извини, что долго, — забрал у него протараненное яблоко, отправив на тумбочку. Генрих взял в руки, будто это могло исчезнуть. Разглядывал каждую линию. Каждый блик и каждую тень. Рисунок... Действительно нарисовал. Оправился чуть ли не вчера, а нарисовал. Себя. В больничной рубахе, улыбающегося с листа. Он сложил портрет пополам, убрал в нагрудный карман. Пересел к нему, уткнулся лбом в плечо. И сквозь ком в горле пробормотал своё рядовое: — Красиво. Саша хмыкнул, погладил его по затылку. — Не за что.