Гдов

И как красив он был... Но съела сырость Былую славу пограничных стен. Здесь время в землю намертво зарылось, Оставив граду одинокий тлен. Знавали его как Евгений Александрович Ночвин. Аристократ, знаменитый в своих кругах врач. Летом 1901 года из-за ошибки один из его пациентов скончался от тяжёлых травм ног. Люди молвили всякое — им не нужно было много времени, чтобы перекроить на табличке своих умов его имя. Они могли бы забыть о нём, но этого всегда было мало. Его стали бояться, избегать, а в своих кругах никому не советовать этого ужасно некомпетентного врача. Как было легко всё потерять. Так размышлял Ночвин. За тёмными занавесками светило яркое солнце, которое он предпочёл избежать и углубиться в своё дело. Он читал письмо, которое дошло до него очень поздно, но всё равно надеялся успеть написать ответ, отправить обратно и дождаться весточки. В письме было сказано следующее: «Евгений Александрович. Вам пишет это письмо представитель губернатора Николай А.А. из города Гдов. В связи с последними событиями в этом месте было шесть погибших жителей. Все они были одинаково больны. Ещё таких больных трое. Мы знаем о вашей репутации и были бы очень признательны и рады вашему визиту сюда. Надеюсь, это письмо дойдёт до вас вовремя. Это не просьба, а мольба о помощи. Трагедия серьёзная и не требует отлагательств. Да хранит вас Бог.» Дочитав письмо в третий раз, он откинул его в сторону. Мужчина понятия не имел, как на него ответить и не поздно ли уже. В глубине души он знал, что напишет его и забросит в почтовый ящик, в надежде всё же получить ответ. Незамедлительный. Он видел в этом свой второй шанс, как бы эгоистично это ни было. Конечно, ему предстояло сделать все дела, говорил он самому себе. Закончить свою работу, но на самом деле ничего из этого уже не имело смысла — он просто оттягивал время. Ему нужно было знать, что он всё-таки чего-то стоит, что он полезен обществу, что его не искромсают невежественные слухи, поймут его точку зрения. Но всё казалось неважным — только не сейчас. Ведь где-то его ждут с распростёртыми объятиями, с жаждой помощи именно от него. Сложно сказать, насколько это ему льстило с последними событиями. Так он просидел в своей квартире уже целую неделю. Казалось, что время остановилось и сейчас уже ничего не изменится. На его кухне стояла маленькая табуретка, а на ней было. Сверху на балке висела верёвка, целая петля. Он мысленно готовился, ждал подходящего момента. И вот! Наконец-то он кому-то нужен. Значит, ему не придётся воспользоваться этим, а поехать в Гдов. Ему даже не нужны подробности. Одна только просьба заставила его воспрять духом. Тем не менее, его болезненная восприимчивость побудила его попробовать совершить непоправимый поступок. Конечно, он не собирался покончить с собой — скорее так, узнать, решится ли он сделать это на крайний случай или его жизненная напористость в этот раз струсит. Он взял табуретку, поставил её под верёвку и всмотрелся. Узел он в прошлый раз завязал не так крепко — понятное дело, он был не серьёзен, но достаточно драматичен. По всему его телу побежали мурашки. Он мысленно прочитал короткую молитву и, решившись на этот шаг, ступил на табурет, слегка дрожащими руками взялся за петлю, накинул на шею и только сейчас вспомнил про лежащее в стороне мыло. Честно говоря, Евгений мало понимал, для чего ему нужно мыло и как оно поможет умереть. Пока мысли крутились вокруг мыла, табуретка слегка качнулась. И всего в шаге от того, чтобы упасть, он стянул обратно верёвку с шеи и резко задышал. — Чуть не умер, — сказал он в пустоту. Взял мыло, обмазал шею, чтобы хорошо скользила, и вернулся на табуретку. Подумал над тем, чтобы стянуть сапоги, но решив не обращать на это внимания, начал считать в уме. Когда досчитает до тридцати — спрыгнет. Снова накинул верёвку на шею. Его мысли были заняты подсчётом и внутренним напряжением. Вот сейчас точно спрыгнет. Только досчитает до сорока и точно сделает это. Но прошла уже минута с этого решения, а он всё так же стоял на табуретке и не решался сделать шаг хотя бы мысленно. Он понял, что достаточно испытал себя. И прежде чем снять с шеи петлю, в коридоре раздался громкий стук в дверь. От неожиданности он дёрнулся, и табуретка пошатнулась, упав прямо под его ноги. Из-за паники грудь сжалась, а сердце намеревалось остановиться. Зашедший в комнату мужчина громко ойкнул. — О, Господи! Евгений Александрович! Что вы делаете?! К нему быстрым шагом подбежал коренастый, жилистый мужчина, при полном параде. — Ну же, давайте. Он взял Евгения за талию, слегка приподняв, пока тот снимал с шеи верёвку. Ощущения были странными. Адреналин поступил в кровь, и в этот момент пришло осознание — насколько жизнь невероятная вещь и насколько сильно подошедшая сзади смерть может высосать все эмоции разом, кроме одной — страха. И если у таких людей нет этого чувства, он полный идиот. — Я в порядке. Можете уже отпускать, — охрипшим голосом сказал Евгений. — Что же могло случиться с Вами, раз вы решились на такой... отчаянный поступок? — обеспокоенно спросил его мужчина. Он промычал что-то нечленораздельное. Вообще-то ему даже понравилось это. Приятные ощущения для тех, кто хочет небольшую толику внимания. Уловив эту мысль, мужчина посчитал, что можно и дальше разыгрывать этот спектакль. Потянулся рукой к шее и скривил от боли лицо. Притворился, как его подрагивают, и сиплым голосом произнёс: — Ох, Пётр Ефимович, Вы даже не представляете, насколько я в отчаянии. Столько всего произошло... — его голос был по-натуральному подрагивающим. В глазах мужчины виднелась обеспокоенность и сочувствие. Мысленно Евгений ликовал. Так было нужно для счастья несчастному. Справедливо говоря, он и был несчастным. Разница только в неполученном недостатке внимания. В остальном его всё устраивало. — Я слышал, что произошло. Это ужасное событие, все только об этом и говорят. — Его глаза почернели, и он зло сказал: — Если бы они только видели, какой отчаянный поступок вы готовы были совершить! Бог свидетель! Я тут же потребую справедливости для вас. Так долго жить невозможно. Вы лучший врач в этом городе. — Только ты меня понимаешь, Пётр. — Давайте мы присядем, и я заварю чашечку чая. Вам нужен отдых. — Конечно-конечно, — прошептал Евгений. Мужчина уложил его на диван, накрыл пледом, а сам ушёл ставить чайник. Пётр Ефимович был когда-то учеником его дедушки, а позже стал помогать как ассистент врача. В основном он подчищал за ним всю грязь, фигурально говоря. Пётр был добрейшей души человеком. Его любили мужчины, женщины, даже дети. У самого у него не было своих чад, но он был дядей в лице племянников и дедушкой среди приютских детей, за которыми время от времени приглядывал. Евгений никогда не понимал, почему он таскается за ним, зачем заботиться о нём и работает на него. Конечно, он всегда был спокойным и уравновешенным человеком. Профессия научила его быть для человека, появляться там, где им остро необходима помощь. Так что же его так притягивало в нём? Вопрос оставался открытым по сей день. Однажды кто-то даже спросил его об этом. Ужасно навязчивым образом, до скрежета зубов. Так сильно он разозлился, но сдержал себя. Как можно быть таким бесхребетным, чувствовать своё величие на таком уровне и совсем не задуматься о правильности своего поступка? — Я принёс чай. Держи, Женечка. И хотя Пётр был заботливым, он точно знал, чего не хватает ему. Разодетый в костюм, он казалось, куда-то собирался или откуда-то вернулся. Увидеть его в таком стиле было нонсенс, абсолютно трансцендентно. — Куда ты такой красивый собрался? Вся тушка наружу. — Ты, как всегда, бестактен, малец. Это не могло не улыбнуть, и мужчина тут же забыл о своём жалостливом виде. — Вот насколько мы близки, даже не заметили, как перешли на «ты». — Не зубоскаль, — буркнул он. — Ты, я смотрю, уже лучше чувствуешь себя? Так что пей чай и одевайся. — Он метнул на собеседника смешливый взгляд. Подошёл к окнам, открыл шторы на всю. Лучи солнца отразились в сторону лежащего Евгения. Тот поморщился и закрылся покрывалом. — Немедленно закрой обратно! — раздражённо отозвался он. — Вставай. Я пришёл к тебе, чтобы проведать тебя и отвести кое-куда. Ты должен познакомиться кое с кем. — Это с кем ещё? Он недолго помолчал. — С тем, кто сможет спасти твою репутацию. Ночвин сразу же подумал о Гдове и письме. Вот что точно спасёт его репутацию и даст надежду. Но просьба Петра заинтересовала его. — Кто он? — с деланным безразличием осведомился он. — Николай Алексеевич. Это врач из другого города, имеет хорошую репутацию и ознакомлен с вашим резюме. — Ну и чем он мне поможет? — вскинул он брови. Голос прозвучал глухо и напряжённо, хотя на лице застыла лёгкая улыбка. Заметив, как собеседник колеблется, на мгновение повисла пауза. На стене тикали часы, но эта тишина даже успокаивала. Решив не ждать ответа мужчины, Евгений заговорил первый: — Я схожу с тобой, куда тебе так нужно, но имей в виду: скоро я поеду в Гдов по делам как врач. Мне тут пришло письмо. — Взгляд его упал на лежавший на столе конверт. — С желанием видеть меня там. Так что не питай какие-то надежды на этот счёт. Пётр выглядел задумчиво после его слов, даже заинтересованно. Взял конверт, посмотрел с разрешением на него, не увидев никакого сопротивления в лице, прочитал. — Гдов? — В голосе мелькнуло что-то похожее на оживление, тут же придавленное показным равнодушием. — Я не питал никаких надежд, просто был рад, если бы ты сходил. — Его брови дрогнули и сошлись на переносице. — Я забочусь о тебе уже очень давно, Женя. Думаешь, мне нравится, как ты сидишь в потёмках затворником? Ты перестал лечить людей... Он не договорил. Его тут же прервали. — Ты знаешь почему. — Так что это за город такой, Гдов? Ты не думаешь, что там может быть чума или вроде того? — Я ещё ничего не думаю. Даже не ответил на письмо. Оно пришло запоздало. Но я всё равно поеду. Это лучшая возможность для меня, Пётр. Он ничего не ответил, его выражение лица всё ещё отражало жалость к бедному несчастному. Это было в его репертуаре — всегда жалеть Евгения, ещё будучи когда тот был мальчишкой. С тех пор мало что изменилось. — Я понимаю. Мне поехать с тобой? — осторожно предложил он. В интонации промелькнуло что-то по-детски просящее. — Нет. Я поеду один. Евгений был прост на язык. Мало что вкладывал в свои слова, когда не надо, и всегда был честен, когда надо. Его ответ звучал равнодушно, но Пётр в лице никак не изменился, только разве что морщинки на лбу разгладились. — Ну как знаешь. В любом случае ты всегда можешь рассчитывать на меня, и я сделаю всё, что тебе понадобится. Ты мне... — Как сын, — не дал ему договорить он. — Знаю. Он молча кивнул про себя, а его плечи заметно опустились. Он был рад, что всё разрешилось и что ему не нужно продолжать этот бессмысленный спор. Во всяком случае, он мог ещё немного полежать в своей тёплой кровати и не беспокоиться о завтрашнем дне, с тех пор как он потерял всё, но, как оказалось, не так уж и всё. Улыбка тронула его губы, сделав лицо мягче и моложе. А рука, державшая письмо, перестала подрагивать. — Так и скажи, что ты просто хотел побольше полениться, да крепче поспать. Так и думал, тебе ещё давно нужен был отпуск, дорогой. И вот к чему это привело. В его голосе послышалась толика отцовской заботы, которую недополучил когда-то он от своего родного. Евгений ценил это, хоть и никак не показывая, просто был рядом и вдыхал это как свежий глоток воздуха. Как первое июньское утро. — Когда ты уезжаешь? Мне нужно обязательно тебя проводить, но всё же прошу тебя, ради меня, увидься с этим человеком, это знакомство будет тебе полезным, вот увидишь. Он обязательно удивит тебя. Эта просьба ужасно утомляла. Пальцем расковыривая дырку в кресле, мужчина набычился, а глаза закатились. Он вздохнул так тяжело, что грудь поднялась и опустилась, как кузнечные меха. Он издал звук, что-то между согласием и проклятием. — Ну вот и хорошо. Жду тебя у себя завтра в три часа дня, не опаздывай. — Пётр похлопал его по плечу с толикой на лице победы и ушёл. Ночвин не был заурядным — он привлекал людей, и ему было проще найти общий язык даже с самым интеллигентным обществом в их время. За тонкими стенами слышались чьи-то громкие разговоры. Он напряг слух и от скуки начал прислушиваться. Ему всегда нужно было чем-то заниматься, например лечить людей. Без этого жизнь теряла краски и не представляла никакой выгоды. В обшарпанных лакированных дверях показался мужчина средних лет. А рядом с ним стоял молодой парень лет пятнадцати — на нём была простая выглаженная рубаха и обыкновенные портки длиной до щиколотки. Он лениво скользил взглядом по фигуре мастерового. Воротник косоворотки, тёмный от застарелого пота; ноготь, сломавшийся о какую-то грубую работу. Всё это было лишено той пошлой «живописности», которую так любят искать передвижники. Это была просто грязь, скучная материя. Он мог бы посочувствовать, но ему было лень. Гораздо проще прикурить папиросу и отвернуться, наблюдая, как дым красиво рассеивается в морозном воздухе. Эстетика дыма занимала его куда больше, чем чужая жизнь. Тем не менее что-то всё-таки привлекло его в этом юноше. Что-то поистине животрепещущее. Похоже на несвежее мясо, которое так и хочется вкусить, опробовать его изящество. Обёртка мало играла какую роль — важнее всего было выдавить всю начинку. Так стали зарождаться фантазии на тему гастрономии и не особо симпатичного, но притягательного юноши. «Ведь могло ли так тянуть к человеку просто так?» — рассуждал про себя Ночвин. От мыслей его отвлёк незаметно для него подошедший мужчина. Картина типичного разодетого в белое врача была ему знакома не понаслышке. Вот он — собственно персона. — Вы тот самый Евгений Александрович Ночвин? Наслышан. — Надеюсь, только хорошее, — в его взгляде, остром и холодном, заплясали весёлые искры. Он пожал его руку в приветствии и повёл в свой кабинет. Зайдя внутрь, он почувствовал себя как дома — антураж был невесёлым, но знаком любому врачу. — Николай Алексеевич. Полагаю, этот разговор должен был состояться по милости вашего наставника. Ночвин его перебил: — Нет-нет. Он очень умолял заявиться к вам. В этот момент он не осознавал, насколько неправильно звучат его слова, какие интонации он использует. Ленивые окончания, прямолинейность. Думать было не о чём, кроме как о том, чтобы быстрее уйти домой и завалиться спать. Если мысли и поглощали письмо из Гдова... Глубоко в душе он уже точно знал, что отправится туда, даже если не признавался себе открыто. Время не убьёшь, но занимался он сейчас как раз этим. — Правда? — удивился мужчина. — Мне же Пётр Ефимович говорил, что ему очень важно познакомить нас поближе. Или я ошибся? Он сел вальяжно, по-хозяйски, забросив руку на спинку соседнего стула, будто обнимал невидимую красавицу. Его взгляд лениво прошёлся по фигуре врача, задержавшись на чёрном галстуке. — Напомните, как вас зовут... Ах да, вы мне уже говорили, я просто забыл. — Моя фамилия Васильев. — Васильев? — Он поднял бровь и театрально прижал руку к груди. — Какая сухая крестьянская фамилия. От неё так и веет пропащим гривенником и постным маслом. Так кто был ваш отец? Лицо Николая Васильевича стало красным, на низко посаженных бровях читалось глубокое недовольство, а плотно сжатые губы говорили о терпении. Спустя минуту разглядывания Ночвина и его насмешливого взгляда, тот подал голос: — Вам лучше уйти, если намерены и дальше уподобляться оскорблению. Эта встреча была ошибкой. Я так и скажу Петру. Этот спектакль хотелось дожать по полной — скорее для того, чтобы вылететь отсюда под чей-то аккомпанемент голосов за стенкой. — Помилуйте. Оскорбить — это глагол действия. А я, как видите, пребываю в совершеннейшем покое. Я просто пытаюсь найти в этой комнате хоть что-то подлинное. Кроме собственного зевка, разумеется. По всему телу побежали мурашки предвкушения — довести остепенённого мужчину. — За всю мою практику, будучи врачом, я встречал разных людей разных сословий. В основном бедняков. Бедняки пытаются выглядеть богатыми, богатые и есть бедные. Понимаете, к чему я? Ночвин не проронил ни слова, глядя на свои ногти. — Вы бедный душой человек, и никакие деньги мира не спасут вас от хронической бедности, Евгений Александрович. Договорив, он вышел из кабинета, больше так и не взглянув на сидящего и не движущегося Ночвина. Можно было подумать, что слова врача сильно задели его, но, подскочив с кресла, он длинным шагом прошёлся по кабинету вдоль стола с широченной улыбкой. Открыл нижний ящик, быстрым взором просмотрел бумаги, откидывая одну за другой на пол. Они разлетались упавшими листьями по всей комнате. Он небрежно касался каждой. Так и не найдя нужного, его улыбка стала чуть шире, а брови приподнятыми. — Какая жалость, не нашёл. В притворной театральной манере он сбросил оставшиеся бумаги на пол и вышел из кабинета как ни в чём не бывало.