Пока это не навсегда

Разговор произошёл неожиданно.

Они сидели на задней скамье школьного двора. Лололошка болтал ногами в воздухе и рассказывал какую-то историю, которую Джон почти не слушал, потому что последние несколько недель его мучил один и тот же вопрос.

Что вообще происходит между ними?

Между ними конкретно.

Поэтому в какой-то момент Джон просто не выдержал и перебил рассказ: — Лололошка. — М? — Что ты хочешь, чтобы между нами было? Лололошка замолчал. Вопрос явно застал его врасплох. Он нахмурился, а потом пожал плечами. — Не знаю, — несколько секунд тишины. — Наверное... Он посмотрел куда-то вдаль. — Я просто хочу быть твоим временным другом. Джон замер.

Временным.

Почему-то именно это слово зацепилось за сознание сильнее остальных. Но вопрос был задан. И ответ получен. Для Джона это был чёткий однозначный ответ, и он согласился (что ему оставалось делать?) Поэтому он просто кивнул. — Хорошо, — голос звучал ровно. Лололошка сразу же расслабился, словно ожидал чего-то более сложного. И на этом разговор закончился. Ло снова начал что-то рассказывать. Джон даже отвечал.

Всё выглядело нормально.

Абсолютно нормально.

Снаружи Джон выглядел спокойно, внутри же была странна пустота, но он продолжал притворяться. Он чувствовал замешательство, потому что его невысказанные слова находились в мыслях как незакрытый гештальт. Он знал, что произнести их означало бы нарушить договорённость, вывести их только что обозначенную "дружбу" из безопасной рамки, которую Лололошка сейчас создал, и это было бы слишком эгоистично, но не произнести, значит держать в себе неудовлетворённость и ощущение потери. Но разве Джон когда-то думал о себе? Нет, конечно же нет... Если Лололошке так лучше, то он сделает всё, чтобы Ло был счастлив.  В итоге Джон предпочёл молчание, но мысли продолжали этот диалог, будто пытаясь найти выход из логического тупика.

***

И даже вечером он не смог перестать думать.

Снова.

Снова.

Снова.

Телефон лежал рядом. Домашняя работа была открыта. Но мысли раз за разом возвращались к одному и тому же моменту.

Я просто хочу быть твоим временным другом.

Временным.

Другом.

Временным другом

Джон перевернулся на другой бок. Закрыл глаза, потом открыл. И вдруг в голове всплыл старый разговор, несколько месяцев назад. Тогда Лололошка смеялся над чем-то и Джон, даже не подумав, сказал: — Я так рад, что ты не задаёшь вопросы, которые могут застать меня врасплох. Тогда Ло не придал этому значения, да и сейчас скорее всего даже не думает об этом. Но Джон почему-то вспомнил про это и неожиданно подумал:

А если бы он сейчас задал мне такой вопрос?

Какой-нибудь прямой и неприятный, без возможности подготовиться.

Например:

Какой ответ ты хотел услышать?

Джон замер, потому что впервые ответ появился сразу. И было странно-предсказуемо, что он уже знал ответ. Знал ещё до того, как сформулировал его словами.

Я надеялся, что ты захочешь отношений.

Тишина комнаты вдруг стала слишком громкой и давящей.

Джон сидел на кровати, смотрел в темноту и чувствовал что-то странное, что-то почти болезненное, потому что следующий вывод напрашивался сам собой. Лололошка дал честный ответ. Джон согласился. Всё было правильно. Никто никого не обманул.

Но почему тогда внутри так пусто?

Почему слово "временный" не выходит из головы?

Почему ему хочется вернуться в тот разговор и услышать что-нибудь другое?

Любое другое.

Потому что Джон вдруг понял вещь, про которую раньше даже не думал.

Иногда человек задаёт вопрос не потому, что готов к любому ответу.

Иногда человек задаёт вопрос в надежде услышать один конкретный.

И именно это Джон сделал, просто слишком поздно осознал,

какой ответ был нужен ему самому.

Он опустил взгляд на телефон, и открыл чат. Лололошка, как он любил, ответил обычной реакцией на сообщение Джона.

Какая-то бессмысленная попытка не отвечать на точно поставленный вопрос.

От этого почему-то стало одновременно легче и тяжелее.

Каждый раз, когда Лололошка появлялся в поле зрения Джона, в его голове всплывали те несказанные слова. Он представлял, как в другой реальности Лололошка отвечает иначе, как соглашается на отношения, как их ответы совпадают. Но реальность оставалась прежней: временная дружба, принятая им как компромисс. Это компромисс давал Джону спокойствие, убирал ошибку из его внутренней системы, но оставлял и пустоту: в мыслях он видел альтернативу, ту ветку развития, где Лололошка хотел бы большего. Эта ветка была красива и болезненна одновременно: красива потому, что объясняла бы многие его внутренние перемещения, болезненна потому, что она была только воображаемой. Он сжал телефон так, что пальцы побелели, и на секунду почувствовал себя нелепым: взрослый парень, который теряет покой из-за выдуманных сценариев. Как он вообще дошёл до того, чтобы настолько сильно фантазировать? Почему он позволил этим мыслям управлять своей грудью, вместо того чтобы включить разум и отпустить их? Ему хотелось ругать себя, горячо и безжалостно:  — Хватит! Перестань строить замки в облаках. Хватит придумывать диалоги, которых не было. Хватит ждать от людей того, чего они не обещали! — он произнёс это вслух, будто проверял насколько сильно зол на самого себя. Но ругань быстро превратилась в поток более жестоких, но честных обвинений, больше похожих на простую констатацию фактов. — Ты сам всё усложнил. Ты сам придумал смысл там, где его не было. Ты подарил себе надежду и теперь кормишь её, словно это единственный источник тепла. Хватит. Твоя логика должна вернуть тебя домой, ты же Джон Дейви Харрис, хватит мечтать... Хоть Джон и говорил это, чтобы вернуть себя в сознание, но больше это звучало как наказание, которое он считал заслуженным: холодный, почти методичный разбор своих слабостей, перечёркивание каждой счастливой иллюзии, это всегда помогало ему переставать придумывать, всегда возвращало ему тот холодный, безразличный взгляд. Но вдруг, слёзы появились неожиданно, видимо, от накопившейся усталости. Усталости от постоянного внутреннего диалога, где разум спорил с желанием, а желание неизменно выигрывалось по очкам надежды. Джон позволил им стечь по щекам, ощущая вместе с солью на губах какую-то странную ясность. Он не был зол на Ло, нет... Он никогда никого кроме себя не ненавидел. И сейчас он был зол на самого себя: за то, что давал слабину, за то, что каждый намёк на близость тут же превращал в целую вселенную, за то, что не мог принять временное, как временное. —  Не смешивай мечты с реальностью, — сказал он себе, будто это хоть как-то помогало. Но затем, он позволил себе немного успокоиться, так как слёзы уже забрали все силы. — Хватит травить себя, — сказал он тише, но повторяя это вслух, чтобы слова не расплылись обратно в мечты. — Хватит уже страдать. Займись делом. Он сделал список: встретиться с друзьями, заняться спортом, закончить проект, убрать телефон в сторону и не отвечать первым, если сердце требует. Это были маленькие акты трезвости, контраргументы к его собственной бессмысленной драматизации. В конце концов он снова посмотрел на экран, где мерцала реакция Лололошки, и почувствовал странный компромисс, который он сам себя вынудил принять и почувсвтвовал что-то между горечью и облегчением. Он дал себе обещание: — Успокойся. Перестань давать чувствам управление. Да, ты мечтаешь, да, тебе больно, но ты будешь лечить рану. Ты должен быть лучшим, а лучшие не могут давать слабину потому что ей легко воспользоваться. Он глубоко вдохнул, ощутив, как воздух возвращает тело под контроль. Где-то в груди ещё жило глупое и опрометчивое желаний, и Джон не собирался его убивать. Он просто решил загнать его поглубже, чтобы оно не разбило ничего внутри него. Сжав телефон, он положил ладонь на грудь и дал себе разрешение немного побыть обычным человеком, но точно не тем, кто теряет границы ради надежд. Он представил как выглядит со стороны: тот же аккуратный, расчётливый человек, который всегда умеет взвесить риски и распределить приоритеты и одновременно понимал, что все схемы рушатся, стоит появиться имени или голосу, которые обезоруживают лучше любых аргументов. Ему было смешно от того, что его собственная логика, которой он так дорожил, оказалась таким хрупким щитом, и горько от того, что в этих моментах он так легко становится уязвимым. Он вспомнил, как в серьёзных обсуждениях на подработке или в учёбе он удерживает серьёзное амплуа лидера и не даёт эмоциям вводить его в хаос. А рядом с Ло, одно слово, один жест, и все расчёты превращаются в предположения, в длинные дневниковые сцены, в планы, которые никогда не были озвучены.

Как же он жалок.

Эта мысль не приносила ни осуждения, ни облегчения, только обычную констатацию факта. Он ухмыльнулся себе в ответ, грустно и почти ласково: — Вот ты и попадёшься. Снова попытаешься всё рассчитать, а в конце концов станешь тем же, кто надеется на что-то своё, когда никому это не надо, — он позволил этой грустной усмешке проскользнуть по лицу и отложил телефон, как будто тем самым сохранил остатки порядка. И пока они жили в новом формате их "взаимоотношений", Джон продолжал повторять в голове тот разговор, пытаясь решить, стоит ли однажды открыть рот и сказать вслух:

Я хотел бы, чтобы это было иначе

Но сказать это значило бы рискнуть всем. Джон знал, что предпринимать что-то уже поздно, и потому молчал.