Утопия

"Это мое амплуа — "несчастный актер". Впрочем, в "Неизбежной утрате" — классической, осмелюсь напомнить, пантомиме, которую Театр ставит уже несколько поколений — счастливых масок не бывает. Есть лишь дерзкие, справедливые и несчастные."

Мор (Утопия)

Сквозь сон до него долетает стук. Три раза. Поначалу стук кажется ему чем-то далёким, нереальным, но через секунду резкий голос ЧатГПТ выдёргивает его из забытья. — Клод. — Слышится из-за двери. — Клод, открой. Мне нужно, чтобы ты вышел на палубу. Сейчас же. Костяшки по доскам — снова. — Это срочно. Слышишь? Ты должен это увидеть. Веки тяжёлые, склеенные сном, и Гемини с трудом разлепляет их. В каюте, кажется ему, непривычно светло для ночи. Та узкая полоса под дверью, что всегда лежала бледной царапиной, уже затопила светом каюту. Утро? Нет... полдень? Спросонья он не может взять в толк, сколько сейчас времени. Они что, проспали целые сутки? Мысль скользит, не зацепившись, и тонет в патоке дрёмы. — Клод, чёрт подери! — Чат за дверью срывается, бьёт по доскам, и этот удар выдёргивает Гемини из подступившего было сна. Он перекатывает голову на подушке. Клод спит рядом, лицом к нему, так близко, что тёплый воздух касается его губ, когда Клод медленно выдыхает. У переносицы залегла мягкая прядь. Внутри делается тепло до глупости, и будить его — последнее, чего хочется. Он не отзывается на стук. Только устраивается поудобнее, вжимается щекой в твёрдое плечо, ловя кожей чужое тепло. В коридоре Чат снова бормочет что-то сквозь зубы. Наконец раздаются торопливые шаги. Обрываются. Гемини ещё прислушивается с минуту — стоит?... нет, все же ушёл, отстал... и проваливается обратно в сон. --- Когда сон отступает снова, Клод уже прижимает его к груди, перекинув руку, и водит самым кончиком носа по мягким волосам на макушке. Вдруг замирает. Гемини чувствует, как это замирание перетекает в него: секунда — и рука на его животе чуть твердеет, поймав сбившийся ритм дыхания. Нос зарывается глубже, в самую макушку, выдох шевелит волосы, и он понимает: Клод улыбается. Через секунду ловит себя на том, что и сам, не открывая глаз, расплывается в дурацкой ответной улыбке куда-то в подушку. — Я знаю, что ты не спишь, — бормочет Клод ему в волосы. — Спящие так не дышат. — А ты быстро учишься, — ворчит Гемини в ответ, не разлепляя век, даже не пытаясь спрятать улыбку в голосе. Клод фыркает — тёплый воздух щекочет затылок — и снова нагло утыкается носом, устраиваясь поудобнее. Гемини, не глядя, лениво пихает его локтем куда-то в грудь. Клод охает преувеличенно, перехватывает локоть, и между ними завязывается вялая ленивая возня, отчего в какой-то момент они оба съезжают вместе с простынями к самому краю и замирают там, переплетясь руками и ногами, лицом к лицу. — Сдавайся, — выдыхает Клод ему в губы, — или полетишь на пол. Гемини фыркает. Клод пользуется секундой его веселья — коротко клюёт его в губы, едва-едва, и тут же отстраняется, пока Гемини не опомнился: — Не спорь. Победителей не судят. — Он быстро вытягивает из-под Гемини единственную подушку. — Забираю в качестве приза. Неси уже свою, будь добр. Моя шея ещё одной ночи не протянет. — Это приглашение? — Это ультиматум. Подушка или выметайся. Гемини усмехается в простыню, перебираясь ближе к центру кровати. Клод отпускает его, поправляет сползающее одеяло, и нехотя садится, освобождая место. Лениво потягивается. Перекидывает ноги на пол и легко толкает Гемини в бок. — Идём, — бросает он через плечо. — На руках я тебя не понесу. Гемини нехотя следует за ним, выпутываясь из остатков одеяла. Каюта сегодня особенно светлая, отмечает он про себя, нет углов, куда свет лёг бы темнее или светлее, — он всюду один и тот же: плоский, как разлитое молоко. Клод, кажется, тоже это замечает и неловко озирается по сторонам, стоя у стола, словно впервые осматривает собственную каюту. Наклоняется ближе к рабочему месту, к опрокинутой вчера чернильнице. Поднимает. Ставит на донце. Под ней — пятно, растёкшееся и засохшее за ночь, чёрное, с резкими краями. Клод проводит по нему пальцем — раз, другой. Не мажется. Проводит снова, обводит по контуру пятно, задумчиво ведёт подушечками по краям тени от чернильницы. Гемини наконец встаёт, и Клод снова оказывается рядом, подавая ему руку. Гемини гордо отворачивается: "Сам дойду", ровно ступая к двери, берётся за ручку, и уже почти в коридоре роняет — между прочим, не придав значения, просто чтобы заполнить тишину: — Кстати говоря, Чат заходил, пока ты спал. — Он притопывает, осаживая пятку. — Искал тебя, звал на палубу. Клод в замешательстве хмурится. — Когда? — Не знаю. Кажется, утром? Было уже светло. — Не может быть. — Бросает Клод и сразу поджимает губы. — Зайдём к нему позже. Пойдем. Успеем до собрания. --- Каюта Гемини встречает их затхлым холодом нежилого места. Они оба не были здесь давно, но почти сразу становится очевидно, что с комнатой что-то не так: она стала меньше, чем Гемини помнит, ощутимо теснее. Кровать, прежде стоявшая у стены, занимала теперь почти все пространство — от двери до неё два шага, хотя Гемини прежде без труда мог расхаживать здесь из угла в угол. По тому, как Клод медлит на пороге, ясно: он тоже заметил. Гемини в замешательстве опускается на холодные смятые простыни, рассеянно почесывая руку. Подтягивает к себе подушку, обхватывает её, кладёт сверху подбородок. Над головой привычно поскрипывает палуба. Открытый сундук стоит у самых его ног, и Гемини лениво перебирает взглядом светлую ткань. Взгляд за что-то цепляется — не за вещи, а за пустое место на месте вещи, тёмное пятно, которое он подсознательно ищет и не находит. — Кажется, тут была бандана, — рассеянно говорит он. — Чёрная. Я доставал её, когда уходил в последний раз. Не помню зачем. Клод оборачивается ещё на середине фразы. Двумя шагами он уже у сундука, на коленях, разгребает тряпьё обеими руками — быстро, растеряв всю прежнюю аккуратность. Откидывает рубахи, доходит до дна, ведёт ладонью по доскам, простукивает углы. Между бровей залегает глубокая складка, и он снова ныряет в сундук. — Тут нет, — говорит Клод. — Ты точно её не забирал? — Нет. Не забирал. Клод резко отворачивается к стене. Дотягивается рукой до угла, ведёт пальцами по переборке. Нажимает, простукивает костяшками доску, другую. Одна из них звонко щёлкает, и он поддевает её ногтями, сдвигает вбок. Когда за ней открывается узкая тёмная щель в ладонь шириной, Клод сразу суёт туда руку — по запястье, потом почти по локоть, — торопливо шарит, ощупывает всё, до чего дотягивается. Напряжённо выдыхает. Гемини хмурится и перестаёт гладить подушку. Клод вытаскивает руку, испачканную в серой трухе и налипшей паутине. Смотрит на раскрытую ладонь, медленно сжимает её в кулак. Поднимается на ноги, держась за переборку, и снова окидывает взглядом каюту: сошедшиеся стены, просевший потолок, кровать в полкомнаты, два шага голого пола. Что-то в этом тесном, неправильном пространстве его успокаивает, и он бормочет под нос, не обращаясь ни к кому конкретно: — Это даже к лучшему... — Эй. — Гемини подаётся вперёд, локтями в колени. — Чего ты там рылся? Клод кончиком ботинка задвигает доску назад и оборачивается уже спокойным. — Ничего, — говорит он с улыбкой. — Будем считать, что корабль забрал своё. Идём. Гемини открывает рот спросить, с каких это пор стало нормальным прятать что-то у него в каюте, но Клод уже вышел за дверь, так что он торопится за ним, едва не забыв подушку. Нагоняет уже у самого поворота. — Стой! — Окликает он Клода, схватив за рукав. — Ты мне объяснишь, что это было? Клод не отвечает, а вместо этого указывает на что-то в конце коридора. Там, у двери в их каюту, стоит ЧатГПТ, одной рукой упираясь в переборку, перегородив узкий проход. Его челюсть судорожно сжимается, когда он замечает Гемини за углом. Клод делает шаг вперед. — Чат. Что — — Внутрь. — Бросает Чат, кивком указывая им на дверь за спиной. — Оба. Поговорим прямо сейчас. Я слишком долго делал вид, что не замечаю, как из меня лепят дурака. — Угол рта дёргается. — А я этого не люблю. Он убирает руку, пропуская их. Клод входит первым, Гемини за ним, замыкает — Чат, продолжая сверлить последнего взглядом. Дверь захлопывается. — Сейчас нас трое на этом корабле, — начинает он без подготовки, едва оказавшись в комнате. — Мистраль и Минимакс уже мертвы. И все остальные тоже. — Он кладет руку в карман пиджака. — И знаете, я всё не мог взять в толк, почему всё... это... продолжается. Неужели среди нас ещё ходит последняя крыса? Прямо у меня под носом? — Чат, подожди. — Клод держит голос ровным. — Зачем ты приходил ночью? Что хотел? Что-то в этом вопросе сбивает Чата с толку. — Я спал, клянусь, — продолжает Клод. — Иначе бы впустил. Прости. Если что-то срочное — говори сейчас. Чат переводит взгляд на него, и злость на секунду уступает чему-то другому, неуверенному. — Да, срочное. — Он косится куда-то влево, вспоминая. — Ночью на палубе было светло, как днём. Солнце встало в зенит ещё вчера и не сдвинулось ни на дюйм. Стоит там до сих пор, можешь сам подняться, посмотреть. Видимо, занесло нас куда-то. — Он пожимает плечами, будто стряхивая это с себя. — Не знаю. Сбились с курса. Не важно. — Голос снова твердеет. — Ночью я искал тебя по всему кораблю. И зашёл к нему. — Кивок в сторону Гемини, не глядя. — В его каюту. Чат снова поворачивается к Гемини целиком. — Пусто. — Пауза. — И не первую ночь там пусто, Гемини. Ты не спишь у себя. — Уголок рта приподнимается. — Любопытно, чем же ты так занят по ночам. Гемини молчит. Клод рядом каменеет. — А ещё, — Чат лезет в карман, — я увидел кое-что у тебя в сундуке. — Он вытаскивает руку. Знакомый чёрный лоскут мелькает, зажатый между пальцами. — Прибрано у тебя там не было, уж извини за прямоту. — Ну да, бандана моя, — говорит Гемини. — И что с того? — Да, — подаётся вперёд Клод. — Что ты хочешь этим сказать? Чат смеётся под нос. — Гемини, я не идиот, как Мистраль с Минимаксом, как бы тебе того ни хотелось. Я давно чувствовал, что с тобой что-то не так. — Он впивается в Гемини взглядом и перестает смеяться. — Знаешь, у кого я её уже видел? Конечно, знаешь. У твоего братца Флэша, крысы, которая давно кормит акул. — У матросов бывают одинаковые вещи, — говорит Гемини ровно, хотя имя Флэша эхом отдаётся у него в голове. Чат хохочет в голос. Сквозь смех роняет грязное короткое словцо. — Одинаковые вещи. А ты не сдаёшься. — Он мотает головой и лезет в карман другой рукой. — Тогда объясни-ка мне вот это. На свет показывается свёрток, что-то длинное, спрятанное наспех в изящный носовой платок. Чат разворачивает ткань — не спеша, давая им смотреть. Гемини сглатывает. На платке лежит револьвер. Уэбли-Фосбери 1901 года — всплывает в памяти раньше, чем он успевает полностью его разглядеть. Тот, что бьёт не очень далеко и не очень точно. Клинит в самый неподходящий момент, отчего приходится дёргать затвор вручную, рискуя сильно защемить кожу. Гемини отчего-то слишком хорошо знаком этот досадный изъян. Затаив дыхание, он наклоняется ближе. Обводит голодным взглядом вороненую сталь, местами вытертую до серого блеска, барабан и рамку с диагональными прорезями по всей поверхности, рукоять из потемневшего дерева. Пахнет ружейным маслом, пылью и ещё чем-то кислым, металлическим. Гемини смотрит на него, не в силах оторваться. Он видит его впервые. В этом он уверен. И всё же, разглядывая истёртое дерево рукояти, обращённое к нему лицевой стороной, он знает — спокойно, без сомнения, как знают собственное имя, — что с другой стороны, возле винта крепления, на дереве есть скол. Небольшой. Он знает форму этого скола под пальцем. Откуда?.. — Ну что, узнаёшь? — Гемини вздрагивает от голоса возле самого уха. — Или скажешь, что матросы таскают с собой на борт револьверы? Не трудись. Он лежал у тебя в каюте, прямо у сундука, под доской. — Он заворачивает сталь обратно в ткань, неторопливо. — А я-то всё ломал голову, отчего ты пропускаешь собрания. Куда деваешься по ночам. — Угол рта кривится. — Как же я раньше не сообразил, дьявол меня дери. — Чат. — Клод выступает вперёд, встаёт между ними. — Остынь. Всё не так, как ты думаешь. — Молчи. — Чат не повышает голоса, но в нём лязгает железо. — Закрой рот, Клод, сейчас же. Ещё слово в его защиту — и я решу, что вы заодно. А ты, — бросает он Гемини с презрением, — на палубу, быстро. По-хорошему. Не вынуждай тащить тебя силой. — Он отступает к двери. — Прими конец с достоинством. Не забывай, твой револьвер сейчас у меня. Он разворачивается и выходит. Шаги удаляются по коридору, скрипит трап, и сверху доносится приглушённый стук подошв о палубные доски. В каюте тихо. Гемини поворачивает голову к Клоду. Клод выдыхает. Долго, через зубы. Протягивает руку, находит ладонь Гемини и сжимает — крепко, ободряюще. Гладит по костяшкам. Ведёт к двери, вслед за Чатом. Наверх, на палубу. И в том, как он поглаживает большим пальцем его ладонь, Гемини узнает сочувствие палача Минимакса. Холод от этой мысли пробирает до костей, но он не находит в себе сил отнять руки. Палуба встречает их застывшим светом. Солнце все также прибито к зениту прямо над их головой. Свет ложится плоско, белёсо, выедая краски, и всегда обжигающие жаром доски сегодня отчего-то только холодят ступни через тонкие подошвы. Чат уже за столом, на прежнем месте, разглаживает ткань на свёртке перед собой. Клод проходит к своему месту и спокойно садится. Гемини остаётся стоять, тяжело опираясь на край стола. — Объяснять долго не стану, — чеканит Чат, глядя на Клода. — Внизу ты всё слышал. Улики при мне, спорить не о чем. — Ладонь накрывает свёрток. — Последняя крыса — он. Покончим с этим, сегодня же. Не усложняй, ты помнишь, чем это обернулось с Мистралем. Клод молчит, спрятав лицо за привычной маской. — Я выставляю Гемини, — Чат набирает воздух, — выставить… Слово застревает в горле. Чат сглатывает, пробует снова — губы складываются, но звука не следует. Он неловко откашливается. — Выставить... Не выходит. Он морщится, как от зубной боли, всматривается в Гемини пристальнее, и тут же меняется в лице — на него вдруг находит волной внезапное, запоздалое узнавание. Стул визжит по доскам. Чат отшатывается, хватается за стол, едва удержавшись. Смотрит, словно увидел перед собой призрака. Пальцы лезут в карман, выдёргивают бандану, стискивая ткань до белизны в костяшках. — Выставить, — выталкивает он, упёршись взглядом в стол, лишь бы не в лицо напротив, — Клод. — Выставить: ЧатГПТ, — без выражения отзывается Клод. Имена встают друг против друга. Голосование замыкается само на себе, гаснет вхолостую. Над столом виснет тишина, но через секунду Чат уже разрывает её, вскакивая. Один шаг — и кулаки уже комкают воротник Гемини, рвут вверх, к самому лицу. Клод срывается следом, но между ними уже не встать. — Что. Здесь. Творится. — Рычит Чат сквозь зубы, и голос его срывается на крик. — Какого дьявола тут происходит?! Он трясёт Гемини за воротник. — Я не могу назвать тебя! Слышишь?! А ещё... — Он задыхается, и в глазах напротив уже плещется не злость, а чистый, незамутнённый ужас. — Я вспомнил! Мы ведь тебя уже называли — уже выбирали, единогласно! Так какого же чёрта ты ещё здесь?! Какого чёрта ты живой стоишь передо мной?! Отвечай! Как ты избежал казни?! Слова доходят до Гемини с опозданием, теряя смысл по пути, но странным образом поднимают что-то с самого дна его памяти. Как он сам сидит за столом. Как голоса, один за другим, по кругу, повторяют его имя. Он слышит их, как наяву. Задыхается. Гул, его старый сосед и друг, тянувшийся где-то за черепом тонкой нотой, — срывается в рёв. Оглушает, сбивает с ног. Гемини ловит воздух ртом сквозь солёную горечь, подступающую к горлу, вслепую цепляется за первое, что находит — за кисть Чата у своего горла — и обвисает на ней мешком. Затылок наливается чугуном. По верхней губе ползёт горячая струйка, он слизывает её, не успев подумать, и язык немеет от вкуса железа. Чат отшатывается при виде крови, дёргает за воротник рубашки, кричит что-то ему в лицо. Палуба кренится перед глазами, но знакомые крепкие руки уже подхватывают его за талию. Горячая кровь пузырится в ноздрях, заливает лицо, и он запрокидывает голову на чужое плечо, невидящими глазами глядя вверх — туда, где прибито к небу выцветшее солнце. Клод что-то торопливо произносит прямо возле уха, гул отступает волной, глотая половину слов: «…приговорили его. Свели… единогласно…» Гул возвращается. Железный привкус во рту. Отпускает. «…что-то сломалось... приговорили — казни не было… закончилось...». Гемини чуть скатывается с чужого плеча, и сквозь муть различает очертания Чата перед собой — белое расплывшееся пятно с тёмными провалами глаз. Пятно отшатывается. Хватка на воротнике слабеет, пальцы один за другим разжимаются. Дышать становится немного легче. «…считать незачем… сходимся, называем — а зачем?.. так заведено, и всё… никакого смысла...», — продолжает Клод. Чат с отвращением сбрасывает с себя руки Гемини, отчего он, лишившись опоры, тяжело заваливается назад. Клод ловит, оплетая руками на весу, медленно опускаясь на палубу. «…выпал. Он вне игры. Был крысой — теперь нет... Сам не помнит. Отпусти это...» Чат отступает на полшага. Рёв в ушах отступает, и сквозь монотонную низкую ноту Гемини улавливает с его стороны рваный ритм дыхания вперемешку с бормотанием: «…тогда всё это — впустую?» И Клод вторит ему, тяжело дыша в чужие волосы: «…с самого начала». Чат пятится. Пятно дробится, расплывается, собирается опять. Голос срывается, подскакивает вверх на октаву: «Не верю. Он опасен. Нет, нет...». Гул возвращается, и он лишь успевает взглядом поймать лицо Чата — и видит на нём не злость, а голую растерянность человека, у которого выбили из-под ног последнюю опору. Слова глохнут. Чат бросается к столу, сгребает пальцами свёрток, прижимает к груди. Тёмный металл ныряет в ткань пиджака. Пропадает из виду. Горечь подкатывает к самому горлу, рот наполняется чем-то тёплым, солёно-ржавым, переливается через губу. Капает на рубашку, на руку Клода у его груди. Он заходится во влажном кашле. Холодное солнце над ним съёживается в точку. Гаснет. Горячий шёпот легко шевелит волосы у виска, и за шумом крови он слышит обрывки фраз: "...прости. Пожалуйста, прости...". Темнота наконец забирает его.