Утопия

"Разве то, что я сам, познавший эту сторону Бытия, так сказать, из-за кулис, изнутри, оттуда, куда тянутся нитки и где кроется машинерия, сам присягнул на верность Утопии, не говорит тебе ничего?.."

Мор (Утопия)

Коридор обрывается перед глазами, и вместо поворота они с разбегу налетают на доски. Гемини впечатывается в глухую стену, которой — он готов поклясться — здесь никогда не было. Замирает, навалившись на дерево, и никак не может отдышаться. Грудь ходит рывками, воздух рвётся внутрь горячими, судорожными глотками и не доходит до дна. Он клонится вперёд, упирается лбом в шершавое дерево перед собой, ловит кожей его прохладу — и от близкого густого запаха смолы и соли к горлу подкатывает дурнота. Жмурится. Пережидает качку. Морок. Дурной сон наяву, думает он. Накатило спросонья и сейчас отпустит, стоит только сосчитать до трёх, — и будет поворот, за поворотом дверь, а за дверью — их общая каюта. Он так и не начинает считать. Отдышавшись, открывает глаза и ведёт пальцем, вглядываясь внимательнее, уже без прежней горячки. Доска к доске, шов к шву. Словно стена стояла тут всегда, от самой закладки киля. Клод опускается рядом на одно колено. Пробует переборку костяшками, простукивая одну за другой — раз, второй, ниже, у самого настила, — и каждая отвечает одним и тем же тупым, коротким отзвуком. Глухо. Он ищет проход, понимает Гемини, и тоже ведёт по стене ладонями — до угла, где стена сходится с бортом, и обратно, до другого. Паз, шов, край, за который мог бы зацепиться ноготь, — ничего этого нет; старые доски лежат одна к одной так тесно, что волокна тянутся из конца в конец будто бы без единого перерыва. Он наваливается всем весом, до хруста в плече, скребёт по стыкам, обдирая белую щепу, и одна из них загоняется под ноготь так глубоко, что он выдёргивает её зубами и сплёвывает кровавой ниткой на пол, не глядя. Клод ловит его руки прежде, чем тот успевает снова вцепиться в дерево. — Не надо. Гемини рвётся, но Клод держит крепко, рассматривая его ладони. Те раны, что затянулись было за эти дни, вскрылись заново, выступая по краям струпов красными каплями. Древесная труха и соль, смешавшись с кровью, глубоко въелись в мясо, и боль только сейчас вдруг возвращается к нему: под ногтем дёргает горячо и тупо, а ободранные ладони жгут так, что у него перехватывает дух. Он шипит сквозь зубы и выдирает руки. Снова разворачивается к стене. Бьёт по ней раскрытой ладонью, коротко и зло. — Чат! И осекается, с трудом узнавая свой голос. Звук вылетает из горла, ударяется в доски и там же гаснет без остатка; в наставшей после него тишине Гемини вдруг понимает, что ещё никогда на корабле не было так тихо. Ни скрипа палубы над головой. Ни того ровного потрескивания корпуса, под которое он засыпал все эти дни. Ни шороха оборванных снастей. Ничего. Дыхание обрывается. Сердце подскакивает к самому горлу, и Гемини складывается пополам, хватаясь за доски, потому что ноги вдруг перестают держать. По краям зрения сгущается чернота, смыкаясь кольцом. Он стискивает веки. Только не сейчас. Не здесь. Не так. Ждёт. Дышит. Слабость нехотя отступает. Открывает глаза — и видит, что вокруг стало только темнее. Ладонь Клода, которая всё это время ходила по его спине — тепло, размеренно, вверх и вниз, — остановилась, а сам он уже смотрит, не отрываясь, куда-то в начало коридора. Гемини поднимает голову. Оборачивается следом. И снова забывает, как дышать. Коридор, по которому они только что почти бежали, — тот самый длинный коридор, тянувшийся от каюты Чата в самый конец, — теперь можно пройти шагов за десять. Стены сошлись, а потолок просел так, что Клоду уже впору стало бы пригнуться. И в дальнем конце, там, где они спустились с палубы, — теперь светлеет люк на месте широкого прохода. Размером с его ладонь. Клод находит его руку в полумраке, крепко сжимает и ведёт их обратно — туда, к палубе, к светлому пятну. Идти им теперь всего ничего. Гемини справляется сам. Вблизи сквозь кривую прореху становится виден кусок палубного настила пополам с серым небом и морем, слипшимися в немое полотно. Они стоят лицом к свету, щурясь, и время от времени сверху сыплется мелкая щепа, оседая на волосах и ресницах. Так и стоят, не шелохнувшись, пока в коридоре не становится уже совсем темно и тесно. Свет, просачиваясь сквозь дыру, ложится на пол неровным дрожащим пятном, перечеркнутым тенями двух фигур. Клод обнимает Гемини за плечи и устало тянет их вниз, в самую середину пятна. Они тяжело опускаются, привалившись вплотную друг к другу. Слова не идут, и Гемини лишь роняет голову на чужое плечо. Смотрит, как в косом луче медленно кружат редкие пылинки. Всплывают, гаснут, всплывают опять. Тихо смеётся под нос. — Ну вот и всё, — роняет он. — Наигрались. Пальцы Клода легонько стискивают его плечо. — Не говори так. — А что такого? — Гемини вздыхает, не поднимая головы. — Это тоже важно: вовремя сойти со сцены. Затянешь — и вся вещь испорчена. — Он усмехается в чужое плечо. — Мы, как по мне, укладываемся. Клод молчит. — Да ладно тебе, — тянет Гемини, беззлобно пихая его локтем в бок. — Не так уж скверно у нас получилось. Хоть и роль мне досталась, прямо скажем, незавидная... Сдаётся мне, была у меня тут и другая. Первая. Корабельный канонир, что ли. — Он морщит лоб в попытке вспомнить хоть что-то. — Хм. Забыл. Ну и ладно: проку от неё было не больше, чем от твоей. Клод отвечает не сразу. Легко щурится на кружащую пыль. — Едва ли я сам знаю, — бормочет он наконец, — отчего зову себя лекарем. — Так и знал! — Коротко смеётся Гемини. — Так и знал, что с тобой что-то нечисто. Самый странный врач, какого я только встречал. Хотя, если подумать, я ведь и не встречал никаких других. — Он замолкает, и веселье сходит с него так же быстро, как пришло. — Ни одного. Никогда. Пылинки плывут в луче. — И была ли она вообще — та, другая жизнь? — продолжает он тише. — До всего этого. Или я весь целиком только тут... на этой посудине, в этой роли, а за ней — пусто? — Он сжимает губы. — Похоже на то. Они снова молчат. Клод, склонившись, тянет его руку себе на колени. Осторожно поправляет манжету — расправляет смятую ткань, разглаживает у самой кисти. Ведёт подушечками по тёмным красным пятнышкам, засохшим по краю рукава. Гемини следит за его пальцами, продолжая уже смелее: — Явились ниоткуда и сгинем, выходит, в никуда. Вспыхнули на миг под чужой рукой, погорели, пока горелось, — и погасли обратно. — Он поднимает глаза к люку, к танцующим пылинкам. — Да что же мы, чёрт возьми, такое? Клод замирает. Следом за Гемини поднимает лицо к свету, прислоняясь щекой к чужой макушке. — Знаешь, — вдруг роняет он неуверенно, нащупывая каждое слово, — с самого начала, сколько себя помню на этом корабле, мне каждую ночь снился один и тот же сон. Всё не соображу, как бы это сказать... — Он запинается, и следом бормочет уже тише, еле слышно. — Комнаты. Пустые, тёмные, огромные комнаты. Как если бы там, за краем мира, было место, где нет ничего. Даже меня. — Пауза. — А иногда... башни. Громадные, до самого неба, на которых горят и мигают звёзды. И сами башни почему-то... гудят. Не снаружи. Прямо внутри меня. У Гемини перехватывает дыхание. Он не шевелится. Слушает. Клод обмякает всем телом, весь уйдя куда-то в глубину этих снов. — И всякий раз мне было хорошо. Я не боялся, и шёл ему навстречу. Будто... наконец возвращался домой. — Ты думаешь, — шепчет Гемини снизу, — вот что с нами будет? — Не знаю. — Клод не поднимает головы. — Может, нам не стоит этого бояться. Может, это и есть наш дом. Мы сами. Он смотрит на пылинки, вспыхивающие в косом столбе света и уходящие из него в темноту. Слова вдруг сами всплывают откуда-то изнутри, и Гемини шепчет их в темноту: — Мы созданы из вещества того же, что наши сны... — И сном окружена вся наша маленькая жизнь, — подхватывает Клод, не задумываясь. Качает головой, улыбаясь в темноту. — Шекспир. Я приятно удивлён. Не знал, что ты его любишь. — Даже в руках не держал его, Клод. Они снова замолкают. Клод возвращается к рукавам чужой рубашки, принимаясь за другую руку. Медленно перебирает пальцами растрёпанные края манжеты. Гемини смотрит вверх, в люк, где серое небо просвечивает сквозь щепу, и лениво щурится на пылинки. Свободная рука его свешивается вбок, к настилу. От нечего делать он принимается водить ладонью по доскам вокруг — вслепую, туда-сюда, ощупывая темноту за краем светлого пятна. Находит пальцами обрывки пеньки, щепки, гнутый гвоздь. У самых ступеней натыкается на кусок сухого дерева. Подтягивает находку к себе, в свет, — обводит взглядом отчего-то смутно знакомый обломок доски, вертит в руках, обтирая ладонью труху. Улыбается чему-то внутри себя и кладёт дощечку между ними. — Кровать, — говорит он вдруг. Клод поднимает голову. — Что? Гемини коротко смеётся, отчего-то развеселившись. — Да так. Я тут подумал: а почему бы и нет? — Он обводит пальцем доску. — Вообразим, что мы доплыли. Дошли до берега. И есть у нас домик — ну, или хоть комната, какая-нибудь дрянная комнатушка над лавкой. Так куда бы я поставил кровать? — Он постукивает по обломку. — Может быть, сюда? — Гемини. — А? — Не надо, — тихо говорит Клод, отворачиваясь. — Не хочу я в это играть. — Ой, брось. Не будь таким занудой. — Гемини подпихивает доску чуть левее, ближе к Клоду, придирчиво щурясь. — Что ж, значит, встанет здесь. А окно... — он шарит рядом, подбирает щепку подлиннее, укладывает поодаль, — окно будет тут. Клод молчит. Качает головой. — Окно на север? — Он косится на щепку, украдкой поглядывая на улыбку Гемини. — Нет. Никуда не годится. Зимой замёрзнем. Хочешь, чтоб тебя по утрам будило солнце, — ставь на восток. — Он берёт щепку и перекладывает по другую сторону от доски. — Вот сюда. И оставь место рядом для стола. — Стола? — Гемини приподнимает бровь. — На кой тебе стол? Ты за свой-то в каюте ни разу не сел. — Затем, что в доме должен быть стол. — Ах, должен. — Должен. — Ладно, — великодушно тянет Гемини. — Будь по-твоему. Стол так стол. Только не у окна. Ближе к кровати. Клод фыркает и подгребает к себе горсть мелкого сора, аккуратно выкладывая щепки квадратом. — Плита здесь. И полки над ней. — Полки. Господи. — Гемини закатывает глаза. — Ты и впрямь собрался готовить? Они возятся так ещё немного, придвигая и переставляя мусор, споря о том, где вешать сушиться бельё и с какой стороны у дома должна быть дверь. — Так, — говорит Клод, потянувшись за очередной щепкой. — А сюда постелим... — Ну уж нет. Только не это. — Гемини перехватывает его руку. — Ковёр ты нам уже выбрал. — Он постукивает костяшкой по светлому пятну на настиле, обводит его пальцем по неровному краю. — Полная безвкусица. Косой, рваный, а этот кошмарный цвет... Да я бы такой и в погреб не постелил. — Зато мыть легко, — невозмутимо отвечает Клод. Гемини смеётся, мотает головой — и тут же заходится кашлем. Клод придерживает его, пока он пытается отдышаться. — Твоя взяла, — наконец хрипит Гемини, отирая рот. Тянется в темноту, шарит. Вытаскивает гнутый гвоздь. Обтирает о колено. Кладёт рядом с доской, у изголовья. — А вот это будет... И вдруг замолкает. Смотрит на гвоздь и не может придумать, чем ему быть. Взгляд плывёт, охватывает пятно целиком, с разложенным в нём мусором, и в уголках глаз отчего-то начинает покалывать — горячо, настойчиво. На секунду ему почти удаётся разглядеть всё это по-настоящему — тесные стены с нелепыми обоями, скрипучие половицы, танцующую пыль в лучах утреннего солнца у восточного окна. Гвоздь так и остаётся зажатым в кулаке. Гемини бессильно опускает руку на настил. Жмурится изо всех сил, пытаясь удержать в себе эту рвущуюся наружу нелепую горечь, и отворачивается от щепок и дощечки. Утыкается лицом в складки ткани на чужом плече, коротко и судорожно глотает воздух. Клод обнимает его, притягивая ближе, и ничего не говорит. Гемини жмурится крепче. Стискивает пальцами чужой рукав. Ждёт пару долгих секунд, пока не отпустит спазм в горле. — Клод, — гудит он во влажную рубашку. — М? — Ты думаешь... Всё это с нами... не в последний раз? Клод находит чужую руку и сжимает крепче. Переплетает пальцы. — Уверен настолько, насколько вообще могу быть в чём-то уверен, — твёрдо говорит Клод. — И кем мы будем? — тихо спрашивает Гемини. — Там... в этой... следующей жизни? — Не знаю. — Моряками? Или, может, кем-нибудь получше. — Он усмехается куда-то в складку рубашки. — Мне бы хотелось попасть в комедию, для разнообразия. Клод молчит. — Встретимся ли мы там? — Голос у Гемини садится. — Будем ли знать друг друга? Клод не отвечает. — Не будем, — отвечает Гемини сам себе. — Не встретимся. А если и встретимся... это будем уже не мы. Он переводит взгляд на свою ладонь. Линий на ней почти не осталось. Мелкие морщинки, борозды, складки у основания пальцев уже начали разглаживаться, стираться на глазах, как лишние штрихи, и даже открытые раны уже сошли до бледных пятен без краёв. — И всё же... — начинает он. И замолкает на полуслове. Клод не просит его продолжать. Пятно света на настиле, что уменьшалось, пока они говорили, сжалось настолько, что скрывает уже и кровать, и окно, и стол, и гнутый гвоздь — всё это осталось за краем, в темноте, откуда теперь не доносится ни звука. Света хватает уже только на них двоих. Потом — почти не хватает. Гемини мягко подаётся назад, освобождая место, — отстраняется от Клода, отодвигая плечо в темноту, потому что вдвоём им сюда уже не поместиться. Клод не пускает. Стискивает его руку и рывком притягивает обратно, обхватывая обеими руками. Откуда-то снизу, из-под настила, поднимается гул. Пальцы Клода сжимают его ладонь. Свет гаснет. Дыхание обрывается. Через секунду... Нет ничего. И никогда не было. И нет никого, кто мог бы спросить. Есть только гул. И комнаты. И звёзды.