То, чего не было

Ларри включил музыку. Сал не помнит, как это произошло. Как будто эта песня, слившись с атмосферой комнаты, была с ними всегда. Мелодия раскачивает на себе, словно тёплые волны. Она играет давно, но благодаря своему бесконечному спокойствию и чувственности зацикленность никак не мешает. Голос солиста, полушепчущий, с придыханием, словно обволакивает, обнимает, прижимает к себе, заставляет терять голову. Сал мельком думает, что надо бы подобрать аккорды, хотя и не слышит в мелодии гитарных партий. Мельком — потому что это далеко не первая мысль в списке. Можно сказать, что она единственная из всех, окончательно оформленная в слова. Остальные разлетаются яркими фейерверками в голове и тут же гаснут, распадаются, так и не превратившись во что-то осязаемое. Причина такой несвязности мыслей медленно касается плеча носом и потихоньку поднимается выше по шее, уходя к уху. Это мучительно приятное касание по ледяной коже, покрытой мурашками. Осторожно, нежно, вдыхая запах мятного шампуня и сигарет, касаясь губами, контрастируя холодом пирсинга и теплом дыхания. Сал, приоткрыв пухлые губы, выдыхает — отрывисто, громко, но выдох сливается с песней. Не заметить невозможно даже за музыкой — он весь мелко дрожит, поглощаемый новыми чувствами, старающийся переключить всё своё внимание на ощущения и одновременно с этим жутко нервничающий. Губы, руки, руки, губы, тепло чужого тела сводят с ума. На второй план отходит вся собственная отвратительность: свет выключен, комната освещена только уличным фонарём на далёком первом этаже. Протез давно снят, снята футболка, стянуты митенки. Пальцы скользят по голой груди, по изрезанному животу, очерчивают пупок, дорожку волос, уходящую под джинсы. Стыдно отчаянно, но выше этого ощущения — любопытство, нежность побитого животного, доверившегося в очередной раз после долгих попыток приручить и получившего… ласку? Столько ласки, столько новых ощущений, что даже про вдохи и выдохи себе приходится напоминать. Он сидит спиной, не прикасаясь руками к сидящему сзади патлатому дьяволу. Руки, сложенные на коленях, до этого ковыряли пальцы, но были мягко накрыты чужой широкой рукой в молчаливой просьбе перестать. На движения нет ни сил, ни смелости, остаётся только принимать прикосновения, пока не сработал внутренний стоп-кран. Ларри, Лоуренс, оставивший все свои ребяческие смешки и выходки, бесконечно аккуратен и нежен. По большей части потому, что сам не верит, что это происходит. Что можно вот так касаться обнажённого тела, смотреть, как оно откликается. Вдыхать знакомый и полюбившийся ментолово-табачный запах. Растворяться в прикосновениях к холодной коже, которая нагревается под ладонями. Несмотря на достаточную опытность в привлечении внимания, соблазнении, создания атмосферы горячей плавящей страсти, металлист спокоен и не давит, не провоцирует, оставляя телам возможность привыкнуть друг к другу. У них всё будет, но — позже. Главное — не спугнуть. Это больше, чем получение собственного удовольствия, важнее, чем собственное существование. Наслаждаться искусством, дарить ласку, растворяться в нём. Сливаться в дыхании. Снимать напряжение, оставлять только мягкое, тягучее, томное ощущение теплоты, приятной тяжести, желания. Песня качает разгорячённые тела, отданные друг другу в изучение. Сал открывает глаза, поймав волну очередного позыва на действия, и, будто разрешив себе повиноваться собственной глупости, поднимает руку, чтобы остановить Ларри. Секунда замешательства, в которую он разворачивается лицом, а пальцы осторожно ложатся на чужой подбородок. Сал смотрит в подёрнутые дымкой карие глаза под длинными ресницами, блестящие, с расширенными в темноте зрачками. Тихо просит: «Не смотри, дурь», — и, не дожидаясь комментариев, сам прикрывает глаза и касается губами чужих губ рядом. Сначала неловко, осторожно, ожидая, исследуя, как нужно двигаться. После, почувствовав, что Ларри отвечает — глубже, сминая кожу, отдаваясь эмоциям, переставая дышать, отпуская подбородок и обнимая за рельефные плечи. Пряди шоколадных волос щекочут тела, украшение в одной из мелких косичек впивается куда-то под ключицу, потому что металлист обнимает в ответ, мягко придвигает к себе ещё ближе. Бледная изувеченная грудь, холодная, вся в мелких мурашках, встречается с горячей смуглой кожей, покрытой шрамами, ожогами и другими следами прошлой боли. Сал выдыхает от ощущений, от накрывающей теплоты, и Ларри ловит этот выдох. Хочется забрать себе все моменты, оставить в памяти каждую секунду насовсем, чтобы потом падать в это томное воспоминание. Поцелуй углубляется, пара пробует друг друга, переплетая языки. Сал с каким-то ленивым удивлением отмечает шарик, закрывающий штангу в проколе. Как будто в рот особо до этого не смотрелось, а язык металлист раньше не показывал..? Они прерываются буквально на пару секунд — восстановить дыхание, посмотреть друг другу в глаза опьянёнными взглядами. Абсолютно трезвые и в то же время одурманенные друг другом. «Ты словно искусство какое-то», — шепчет Джонсон. Сал слушает, усмехается, смотрит и тонет в карих омутах… И утыкается взглядом в белый, освещённый ярким солнцем потолок. Резко садится, лохматые пряди разлетаются от движения. Пальцы, почему-то горячие, скользкие от пота, сжимают край одеяла. Сердце, как запертая в клетке канарейка, грозится выломать рёбра и улететь. «Блять, — шепчет Сал в пустоту комнаты, а затем опускает глаза, осознавая степень погруженности в липкий сон, — бляяяяяяяять..»