Зайчик

Серый свет просачивался в комнату медленно.

Он был тусклым, холодным и каким-то больным. Таким же, как всё в этой квартире. И ее владелец в том числе. Плотно задёрнутые шторы почти не пропускали солнечных лучей. В углах комнаты сгущались тени. Густые, чёрные, как пятна старой крови на бетонном полу. Джуд сидел на полу, прислонившись спиной к невероятно горячей батарее. Сначала она оставляла ожоги на коже, но потом Джудлоу просто привык к этой боли и она даже успокаивала. Он уже не помнил, сколько дней провёл здесь. Сначала он считал.

Раз, два, три.

Потом сбился со счёта, когда наступила четвёртая ночь без нормального сна. Сейчас время текло как-то по-другому. Оно растягивалось, как резиновый жгут с лужайки, который вот-вот лопнет, но никак не лопается, навевая чувство ожидания того, чего никогда не случится. Каждая минута была бесконечной, и в то же время целые дни пролетали как один миг, оставляя в памяти лишь размытые пятна боли и страха.

Запястья его горели.

Наручники были старыми, ржавыми, с зазубринами на внутренней стороне. Острые края впивались в кожу при малейшем движении, оставляя глубокие царапины, которые потом долго не заживали. на них были намотаны тряпки, но те мало чем помогали. Под ними кожа была мокрой. То ли от пота, то ли от крови, то ли от той липкой влажности, которая стояла в комнате постоянно. Джуд давно перестал дёргаться, пытаясь выбраться. Он научился сидеть неподвижно, замирать, как статуя, чтобы не чувствовать, как наручники сдирают кожу с запястий. Фиолетовые волосы, когда-то аккуратные и ухоженные, теперь висели грязными прядями, закрывая половину лица. Кое-где они слиплись от запёкшейся крови. Он даже не помнил, откуда она взялась. Может, из рассечённой брови, которая всё ещё саднила при каждом движении. Может, из разбитой губы, которая распухла и покрылась заживающей коркой. Механические уши на его голове безжизненно свисали вниз. Они всегда так делали, когда он был слишком слаб, чтобы двигаться. Иногда, когда он сильно нервничал или боялся, они начинали пищать. Тонко, надрывно, как старый динамик, который вот-вот сломается. Ну, или комар над ухом в жаркое лето. Это было единственной частью его тела, которая всё ещё слушалась его, когда всё остальное давно превратилось в сплошную надоедливую боль. Розовые глаза Джуда смотрели в одну точку. Туда, где обои был порваны, и сквозь дыру виднелся серый бетон. В этом пятне был целый мир. Маленький мир, в котором не было Шарпнесса. Не было батареи, наручников, синяков и этого сладковатого запаха, который Джуд теперь ненавидел больше всего на свете.

В коридоре заскрипел пол.

Этот звук был тихим, почти незаметным, но для Джудлоу он звучал как гром среди ясного неба. Он вздрогнул всем телом, и механические уши на его голове дёрнулись, издав короткий испуганный писк. Шаги были тяжёлыми, медленными, с лёгким шарканьем. Эти шаги Фиолетовый выучил наизусть. Он просыпался от них по ночам, он слышал их во сне, он знал их ритм, как собственный пульс. Иногда ему казалось, что он слышит их даже тогда, когда в квартире тихо. Просто потому, что его мозг привык ждать.

Дверь открылась без стука.

Шарпнесс никогда не стучал. Зачем стучать в собственном доме, к собственной вещи? Он вошёл в комнату бесшумно. Так, как умеют ходить только люди, которые давно потеряли связь с той реальностью. Его движения были медленными, почти плавными. Но внутри этой грации чувствовалось что-то зловещее. Что-то, что заставляло Джуда сжиматься в комок и молиться о том, чтобы этот визит закончился как можно быстрее. Светлые волосы Шарпнесса, собранные в низкий хвост, слегка покачивались при каждом шаге. Они были грязными, тусклыми, как будто их давно не мыли, и они потеряли свой естественный блеск. Оливковые глаза смотрели на юношу снизу с той пугающей пустотой, которая была в них всегда, будто человек перед ним давно умер, и осталась только оболочка без смысла жизни. Бледная кожа казалась почти прозрачной, настолько белой, что в полумраке комнаты она отливала синевой. Под глазами лежали глубокие тёмные круги, как у человека, который не спал несколько лет. На шее виднелся странный шрам, похожий на след от верёвки или ожога. Руки и ноги были покрыты синяками разных оттенков. от жёлто-зелёных до густо-фиолетовых. — Доброе утро, Зайчик, — голос Шарпнесса был тихим, почти шёпотом. Джуд поднял голову. Сделал он это медленно. Каждое движение давалось с трудом, потому что мышцы затекли от долгого сидения на холодном полу. В горле пересохло, и он не мог выдавить из себя ни звука. Он только смотрел на Шарпа, смотрел в эти пустые оливковые глаза и ждал. А чего ждал - неизвестно. Конекшион склонил голову набок, изучая его. Взгляд его медленно скользил по лицу Джудлоу, по его фиолетовым волосам, по механическим ушам, которые дрожали от страха. — Ты опять не спал, — заметил Шарпнесс. — Я вижу, ты не спал. Твои глаза совсем красные.. Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, одними уголками губ. Эта усмешка не касалась его глаз, которые оставались пустыми и холодными. — Зайчик и должен быть с красными глазами, — добавил он, делая шаг вперёд. — Я сварил тебе чай. Ты любишь зелёный чай с мятой, правда? Я помню, ты говорил.. О, подожди.. или не говорил? Ну, не важно. Выбора у тебя все равно нет. В руках у него был поднос. Старый, с облупившейся краской, на котором стояла тарелка с овсяной кашей, кружка горячего чая и ложка. Пар поднимался над кружкой, и в воздухе разнёсся тот самый запах. Сладковатый, приторный, от которого Джуда начинало тошнить. Этот запах преследовал его везде. Он пропитал стены, мебель, одежду. Он даже чувствовался на собственной коже, и Фиолетовый ненавидел его. Конекшион присел на корточки напротив Джу. Это движение далось ему с трудом. Он замер на секунду, придерживаясь рукой за стену, как будто у него болели все суставы. Но когда он оказался на уровне глаз низшего, его лицо снова стало бесстрастным, как у куколки. — Я встал в шесть, — сказал он, ставя поднос на пол. — Наверное, ты думаешь, что я сплю, когда тебя нет? Нет, Зайчик. Я не сплю. Я думаю о тебе.. Он взял ложку и зачерпнул каши. — Я здесь, — сказал он. — Я с тобой. Ты не один.. Джуд молчал. Он смотрел на ложку, которая приближалась к его лицу, и внутри него всё сжималось от страха. Воспоминания о прошлых кормёжках всплывали в памяти одна за другой. Как он давился, как каша обжигала распухшее горло, как Шарпнесс терпеливо вытирал его слюни и продолжал кормить, пока тарелка не становилась пустой. — Открой рот, Зайчик.. Ну же.. — тихо сказал Шарпнесс. Лоу зажмурился. На секунду ему показалось, что если он закроет глаза, то этот кошмар исчезнет. Что он проснётся в своей постели, в своей квартире рядом со своей белой кошечкой, которая, скорее всего, уже на том свете, и всё это окажется просто страшным сном. Но когда он открыл глаза, Шарпнесс всё так же сидел перед ним с ложкой в руке, и его оливковые глаза смотрели с терпеливым ожиданием. — Я… я не хочу, — выдавил Джудлоу. Голос его был хриплым, сломанным, почти неслышным. Он не узнавал свой собственный голос. Он звучал как у чужого человека. Шарпнесс опустил ложку. На его лице не отразилось никакой эмоции. Ни злости, ни разочарования, ни даже удивления. Он просто сидел и смотрел на Джуда, и в этой неподвижности было что-то более страшное, чем любой крик. — Ты не хочешь есть, — повторил он. — Ты не хочешь есть. Ты не хочешь пить. Ты не хочешь спать. Ты не хочешь разговаривать. Что же ты хочешь тогда, Зайчик? Он наклонил голову чуть ближе, и его холодный взгляд впился в Джуда. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — прошептал Джуд. Слёзы выступили на глазах, но он не дал им пролиться. Он знал.. Слёзы никогда не помогали, они лишь злили блондина. — Я хочу домой. Отпусти меня, Шарп. Пожалуйста. На мгновение Шарпнесс замер. А потом он улыбнулся. Медленно, широко, но в этой улыбке не было ни капли тепла. Она была как оскал, как предупреждение. — Домой? — переспросил он. — Но ты уже дома, Зайчик. Ты здесь. Со мной. Это и есть твой дом.. Он снова поднёс ложку ко рту Джуда. — Я не отпущу тебя, — сказал он. — Ты же знаешь. Я не могу тебя отпустить. Ты моя вещь. Я люблю тебя, Джуд. А ты любишь меня. Ты просто забыл. Или не знаешь ещё. Но я научу тебя любить меня. Голос его был тихим, почти ласковым. — Я не люблю тебя, — выдохнул Джуд. Он не знал, зачем сказал это. Может, потому что хотел, чтобы это стало правдой. Ну, или у него отключился инстинкт самосохранения. Шарпнесс наклонил голову. — Не любишь? — переспросил он. — Но почему, Зайчик? Я делаю всё для тебя. Я кормлю тебя, пою, умываю. Я трачу на тебя весь свой день. Я не сплю ночами, чтобы убедиться, что ты дышишь. И ты говоришь мне, что не любишь? В голосе его появилась странная нотка. Обида. Настоящая, почти детская обида. — Ты делаешь мне больно, — сказал он тихо. — Ты всегда делаешь мне больно. Ты отворачиваешься от меня, ты отказываешься от еды, ты говоришь, что не любишь меня. А я стараюсь. Я правда стараюсь. Почему ты не можешь быть послушным, Джуди? Он снова поднёс ложку ко рту Джудлоу, и на этот раз в его движениях появилась настойчивость. — Открой рот, — сказал он. — Пожалуйста. Не заставляй меня делать это грубо. Джуд открыл рот. Сразу. Без вопросов. Каша была тёплой, почти горячей. Она скользнула в горло, и Джуд подавился, закашлявшись. Всё тело содрогнулось от кашля, и наручники натянулись, впиваясь в запястья новой болью. Он зажмурился, пытаясь перевести дыхание, и когда открыл глаза, Шарпнесс уже вытирал ему подбородок салфеткой. — Ну вот, — сказал он довольно. — Видишь, как хорошо, когда ты слушаешься? Ты такой красивый, когда послушный. Он покормил его ещё несколько раз, и каждый глоток давался с трудом. Каша оседала в желудке тяжёлым комком, и Джуд чувствовал, как его тошнит. Но он не смел остановиться. Он знал, что будет, если он остановится. — Ты бледный сегодня, — заметил Шарп, отставляя тарелку в сторону. — Бледнее обычного. И под глазами такие.. тёмные круги. Ты не отдыхаешь, Зайчик. А я же говорил тебе, что надо отдыхать. Ты меня опять не слушаешь. Он протянул руку и коснулся лица Лоу. Пальцы его были холодными. — У тебя губы потрескались, — сказал Шарпнесс, проводя пальцем по нижней губе. — Всё в корочках. Это потому, что ты не пьёшь воду. Я принесу тебе воды, хорошо? Прямо сейчас. И ещё полотенце. Мы протрём тебе лицо. Ты должен быть чистым. Чистым и красивым. Он поднялся и взял поднос. — Я скоро вернусь, — сказал он, направляясь к выходу. — Не скучай без меня. — Шарп! — выкрикнул Джуд внезапно. Голос его сорвался, и он закашлялся снова. Конекшион остановился у двери и обернулся. — Что, Зайчик? Джуд смотрел на него с отчаянием. В розовых глазах стояли слёзы, которые он больше не мог сдерживать. — Почему я? — спросил он. — Почему ты выбрал меня? Я ведь тебе ничего не сделал. Я даже не знал тебя до того, как… Он замолчал, потому что не мог говорить дальше. Комок в горле мешал дышать. Шарпнесс смотрел на него долгий момент. А потом медленно, очень медленно поставил поднос на пол у двери и вернулся. Он присел на корточки напротив Джуда и взял его лицо в ладони. Холодные, бледные ладони, как у мертвеца. — Потому что ты красивый, — сказал он шёпотом. — Потому что, когда я впервые увидел тебя, я понял, что ты особенный. Твои глаза. Твои уши. Ты похож на игрушку, Джуд. На самую дорогую игрушку. На самую красивую игрушку, которую я когда-либо видел. И я хотел, чтобы эта игрушка была у меня. Только у меня. Он погладил большим пальцем щёку Джуда, стирая слезу. — Я не хочу делать тебе больно, — сказал он. — Но ты вынуждаешь меня. Когда ты плачешь.. я злюсь. Когда ты пытаешься убежать - я должен тебя наказать. Если бы ты был послушным, тебе не приходилось бы страдать. Ты понимаешь это, Зайчик? Лоу смотрел в его глаза и видел там пустоту. Глубокую, бездонную пустоту, в которой не было ни жалости, ни злобы. Только странная, больная привязанность. — Ты никогда меня не отпустишь, да? — спросил Джуд. Голос его сорвался, превратившись в шёпот. Шарпнесс наклонился ближе. — Никогда, — сказал он. — Ты мой, Зайчик. Ты будешь со мной, пока я жив. Он коснулся губами лба низшего. Лёгким, почти невесомым поцелуем. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И однажды ты полюбишь меня. Я сделаю так, чтобы ты полюбил. Обещаю. Он отстранился и посмотрел на того снова. На его лице появилась улыбка. Мягкая, почти нежная. — А теперь я принесу тебе воды, — сказал он. — И полотенце. И, может быть, ещё конфету. Хочешь конфету, Зайчик? Джуд смотрел на него и молчал. У него не было сил отвечать. Шарпнесс поднялся, взял поднос и вышел из комнаты.

Дверь закрылась.

Лоу остался один.

Батарея шипела и грела его спину через тонкую футболку. Наручники впивались в запястья, и кровь медленно капала на линолеум.

Капля, ещё капля, ещё.

Он смотрел на серый свет, который пробивался сквозь шторы. Где-то там, за этим светом, был мир. Нормальный мир, в котором люди просыпались, завтракали, ходили на работу. Там было холодно и сыро, как и здесь, но там была свобода. Джуд смотрел на этот свет и не мог заплакать. Слёзы кончились. Внутри была только пустота. Такая же, как в глазах Шарпнесса. Он знал, что Шарпнесс вернётся. Он всегда возвращался. С водой, с едой, с ласковыми словами, с холодными руками, с поцелуями, которые не имели вкуса. И не только с этим.

И Джуд всегда ждал.

Потому что ждать больше было некого.

В коридоре снова заскрипел пол. Шаги приближались. Фиолетовый закрыл глаза. Он знал. Сейчас откроется дверь, и Шарп войдёт. Он сядет рядом, положит свою холодную руку ему на голову, скажет «Зайчик, я принёс тебе воду», а потом, возможно, поцелует его. И Джуд снова будет молчать, потому что слова больше ничего не решали. Он открыл глаза, когда дверь распахнулась. Конекшион стоял на пороге, держа в руках кружку с водой и чистое полотенце. На лице его застыла мягкая улыбка. — Я вернулся, Зайчик. Он вошёл в комнату, и дверь за ним закрылась. Джуд смотрел на него, и внутри него что-то окончательно сломалось. Он знал, что это никогда не закончится. И, возможно, он начинал верить во все слова блондина.