Сотня

«Твои бои будут вечны, лорд Сноу»

сир Аллисер Торн

Джон Сноу устал. Нет, не так. Он был абсолютно, до самых костей и глубин своей искалеченной души, изнеможден. Казалось, что из него были выжаты все соки. Кровь в жилах и так высохла. Впиталась в снег, во дворе Черного замка, да так там и осталась, даже после того, как Красная жрица против его воли и явно что-то напутав в своих темных чарах, вернула его тело к жизни. Тело, которая стало неправильным, тесным, и чужим. Оно сидело как одежда с чужого плеча. Но Джон старалася это изо всех сил это игнорировать, полностью сосредоточен на войне с мертвыми и отвоевыванию Севера у бастарда Болтона. Точно также, как и паршивое ощущение, что из темноты, куда он провалился после того, как испустил дух, вернулся не весь. Будто часть его души так там и осталась. Но чем больше шло время, тем больше он чувствовал себя так, как будто мир живых все еще был отгорожен от него невидимой и тонкой, но такой ощутимой стеной. Будто он был там только одной ногой, а другой все еще в могиле. Мало того, что собственное тело было неуютным, так со временем, особенно когда он в редкий момент остался наедине с собой, все явнее становилось, что все цвета стали тусклыми, запахи исчезли, а еда стала безвкусной. Чувства притупились. Будь то холод, тепло, боль или удовольствие. Джон дышал будто по инерции, взмахивал мечом и бился с врагами на рефлексах, а ложился спать и ел по велению мышечной памяти тела. Но на самом деле внутри было пусто. Его не согревал триумф победы в битве, не вызывало восторга то, что его короновали, и почти не удивило то, как быстро от него отвернулись те же люди, что это сделали уже спустя пару месяцев. Только возращение сестер и брата вызвали в нем настоящие искры чувств. Только когда он оказался на спине дракона, Джон на миг ощутил себя вновь целым и живым. Только когда рядом был понимающий Призрак, ему было тепло. Только когда ему раскрыли истинную тайну его рождения и его настоящее имя, он ощутил искренний шок и ужас. Все остальное было пустым и искусственным. Не вызывала в нем истинной страсти или привязанности Дейенерис. Ему хотелось, чтобы было так. Но нет. Только ради спасения Сансы, а потом Арьи с Браном, спасения Севера и всего человечества, он через силу говорил ей слова, которые та хотела слышать, касался ее и целовал. Именно поэтому он ее и убил. И совсем не сожалел. Разве что о том, что не сделал это раньше, тогда, еще в Винтерфелле, до того, как они направились в Королевскую гавань. Тогда, когда он ощутил настоящую искру злобы по отношению к ней, когда Дейенерис заявила, что Рейгаль, может, и принял его как всадника, но он принадлежит ей. Что она ему его не отдаст. Какое лицемерие. Сама же заявляла, что дракон не раб, но при этом держала драконов на цепи. Незримой, но цепи. И из-за этого Рейгаль погиб. Его дракон, тот из немногих, кто заполнял ту пустоту внутри него, погиб точно так же, как в битве с мертвыми погиб его верный и храбрый Призрак. Джон должен был убить ее тогда же, до того, как она еще сожжет половину столицы и сотни людей в своем безумии. Должен был. Но он был пуст и уже слишком утомлен этим полуживым существованием, а после смерти Призрака, а потом и Рейгаля вовсе опустил руки. Джон хотел, чтобы все закончилось, и остатки его семьи, которой для него Дейенерис таковой не ощущалась даже после раскрытия правды, она как была, так и осталась просто чужой женщиной с непомерными амбициями и безумием своего отца, которое просто ждало своего часа, чтобы кто ни говорил, жили дальше пусть на руинах с таким трудом отвоеванной у мертвых страны. Хотел, чтобы Дрогон его убил. Сжег, как мертвеца, которым он и был. Прекратил его муки. Или Безупречные. Да любой другой, кто просто способен пронзить его пустое и через силу бьющееся сердце, ибо самому остановить эти муки ему не удавалось. Это было слишком жалким и трусливым выходом. Он не для того столько вытерпел, чтобы самому оборвать даже эту полужизнь!.. Но тогда, сразу после того, как Джон пронзил сердце Дейенерис, в чьих глазах ему в последний миг почудилось почти то же облегчение, что он ее остановил, какое жаждал ощутить сам, он вновь выжил. Дрогон не тронул его. Не тронули и Безупречные. Его просто заперли в камере, куда он ступил без сопротивления и где провел сам не зная сколько. Один день, два, недели? Это было неважно. Джон просто лежал на узкой скамье в темноте, ощущая себя так, как будто он оказался в склепе живьем, слушал свое неестественно медленное сердце, не ощущая ни голода, ни жажды. И ждал. Кто-то рано или поздно пришел бы, чтобы либо осудить его за то, что он спас их от безумной женщины с драконом, или убить. Серый червь пришел первым. Он вошел тихо, как тень, с праведной яростью в глазах и копьем в сжатых до белых костяшек руках. Несмотря на темноту, они безошибочно нашли взгляды друг друга, и на какое-то время замерли. Джон был почти уверен, что тот ждет от него молений о спасении, или извинений. Но к тому мигу он пробыл в камере достаточно, чтобы его чувства, кроме бесконечного истощения, окончательно онемели, и без того ускользающие воспоминания, потускнели еще сильнее, а язык стал таким неповоротливым и тяжелым во рту, что он не был уверен, что еще знал, или мог, им пользоваться. Он даже не смог бы встать, даже если бы захотел. Ноги просто забыли, как это, стоять, и были тяжелыми неподатливыми придатками. Это привело Серого Червя в еще большую ярость. Кажется, он что-то говорил, в чем-то его обвинял, но Джон уже не слышал. Звуки стали далекими, и все, что он еще мог улавливать, так это только звук своего сердца, на миг ускорившегося от слабого предвкушения столь желанной смерти. Он не ощутил боли, когда острие копья вонзилось ему прямо в гортань. Как и вкус крови. Только мимоходом вяло удивился тому, что все-таки не вся кровь из него вытекла в том дворе, где он умер. А потом он погрузился уже в знакомую темноту. Он ожидал окончательно в ней раствориться и забыть обо всем. Так, как должен был еще тогда, когда умер первый раз. Забыть о том, что он не бастард, как верил всю свою жизнь, забыть о том, что он всего лишился еще до того, как сделал первый вздох, и сколько его жизнь стоила всей стране, забыть о том, что даже не знал, кто на самом деле такой и как его зовут. Но Богам явно нравилось его мучить. Не пришел столь желанный покой. Скорее даже наоборот. Джон в один миг был в темноте, чье частью уже почти стал, а следующий все вернулось. Чувства, воспоминания, и мысли. Вернулась душа. Та часть, которую он думал, что потерял навсегда. Ему захотелось одновременно плакать, смеяться, и кричать. Ведь это было больно! И тяжело. Оказывается, быть целым и по-настоящему чувствовать — это так больно и тяжко. Он этого не хотел. Больше нет. Он хотел умереть! Он хотел покоя. Он хотел отдохнуть… А потом пришли крики. Они не были мужскими, не были женскими. Не были взрослыми, не были детскими. Они были всем этим и в то же время нет. Они окружали его, звучали снаружи и внутри головы, и он даже не сразу понял, что они говорят. Ощущал лишь боль и разрывающее давление. Пока бессмысленные сердитые крики не стали складываться в связные слова, а потом и предложения. Это не было похоже ни на один из человеческих языков. Но его понимали, ибо смысл этих слов вбивался в него, как гвозди, причиняя боль и страдания. …все не так!.. …Принц, который был обещан… …подвел нас!.. …Песнь Льда и Пламени неправильно спета… …Долгая Ночь не окончена… …конец мира… …слишком поздно… …должен все исправить… …драконы должны летать… …королева-дракон… …гнилое семя… …защитить права первого… …новая кровь должна прийти раньше… …проснись. Последнее слово было подобно удару наковальни в грудь, и Джон с рваным вдохом широко распахнул глаза, ощущая себя так же, как когда его воскресили в первый раз. Неудобная плоть, кислород в легких был слишком сладкий, а от осознания, что он вновь жив, хотелось плакать, как дитя. Он не хотел! Ему не нужна еще одна жизнь и еще один шанс. Ему незачем жить, а от бесконечных битв он уже так устал. Ему хотелось кричать и проклинать Богов за их жестокость. И истерично смеяться, когда Джон впервые понял, что его тело впрямь теперь было совершенно чужим. Чужое лицо, чужой рост, чужие глаза, чужая жизнь, и совершенно чужое время. Это было невероятно. Даже в своей злости на Богов, Джон не мог не восхититься и ужаснуться тому, на что они способны. Повернуть время вспять, шутка ли? Это было трудно осознать и принять. И он не смог сделать это сразу. Строго говоря, когда он впервые пробудился в покосившейся хате и в мутном отражении старого ножа увидел такое чужое молодое, но уже изможденное лицо в окружении грязно-серых волос, увидел чужими карими глазами, а в голове все пульсировало от того, что помимо его собственных, местами покрытых мутью воспоминаний, бились какие-то чуждые знания, какие-то имена, то Джон… Он не особо размышлял о том, что от него требовали жадные Боги, как такое возможно, и где он, и что за имя у лица, что смотрело на него с отражения в старом лезвии, явно давно не знавшим заточки. Впрочем, его хватило, чтобы не дрогнувшей рукой воткнуть его себе в горло. Какая-то маленькая бунтарская часть него была даже в восторге, что в этот раз Боги не властны и он не будет плясать больше не под чью дудку. Что в кой-то веки Джон сделал то, что он хочет. В этот раз боль была очень даже ощутимой, но короткой. Все же, он уже убил стольких, что безошибочно знал, куда бить, чтобы смерть была быстрой. Но если он думал, что вновь предстанет перед разгневанными Богами, или окажется в уже знакомой тьме, то ошибся. Джон вновь проснулся. Вновь с другим лицом, в другом месте, и другими глазами. Снова, снова и снова. На четвертый раз он наконец начал понимать, что это бесполезно. Что после каждой смерти, Джон просто вновь воскреснет и все будет по кругу. Тогда он впервые задумался, где он, что происходит и почему. Боги явно с какой-то целью мучали его подобным образом и, быть может, вселили в тела не просто каких-то крестьян. Хотя, это и так было ясно. Джон не особо осматривался вокруг в первые три раза, и старался не особо зацикливался на каждом новом лице. Но три вещи все же отметил: во-первых, он явно каждый раз приходил в себя в бедном доме, где-то точно на Юге, и… Серебряные волосы. У трех мужчин, всех не таких старых, хотя точный возраст Джон едва ли мог сказать, в чьей плоти он пробуждался после каждой прошлой смерти, были серебряные волосы. А четвертый, тот, в ком он проснулся сейчас, имел хоть и скорее соломенного цвета волосы, чем серебряные, но из отражения потертого котелка на него смотрели отчетливо бледно-сиреневые глаза. Это не могло не навести на определенные мысли. Людей со столь специфичной окраской в Вестеросе было не так уж много. Точнее, кроме Дейенерис, Джон на своем веку таких больше не видел. Может, кроме пары человек, мельком замеченных им на Драконьем камне, которые могли быть потомками бастардов Таргариенов прошлого, каких там в Коронных землях, Дрифтмарке когда-то, как гласят уроки истории, было полно. Странно было видеть такие черты в своем облике, и понимать, что ляг карта чуть иначе, он был выглядел именно так. Теперь, когда если не его плоть, так душа была цельной, Джон все еще не до конца принял правду о себе, которую предпочитал бы не знать. Лучше бы и дальше был просто бастардом Эддарда Старка, чем сыном давно мертвого принца и такой же мертвой женщины, которую считал лишь своей тетей с трагичной судьбой, чьи кости всю его жизнь, пока он мучился и думал, кто его мать, где она и почему оставила его, лежали под его ногами. Принца, чью сестру через силу ублажал, чтобы защитить Север и тех, кого считал своими сестрами и братом, и говорил пустые слова любви, которую не ощущал. Никакая законнорожденность того не стоила. Не стоило отвращения, которое испытывал теперь, не стоило боли в раскрывшейся, как цветок, ране в душе, где прежде был просто саднящий рубец из-за неизвестной матери. Не стоило нового прилива мук из-за осознания, что Арья, Санса, Бран, Робб и Рикон не его братья и сестры, а кузены. Что его истинные брат и сестры умерли тогда же, когда родился. Умерли жестоко и слишком рано. Что все это время он был на самом деле не отчасти, а полная сирота. Сирота, чей дед убил другого деда, буквально сжег его живьем, и стал причиной, почему его дядя удавился в петле. Что за его рождение в какой-то мере страна заплатила тысячами жизней. Надо ли говорить, что Джон имел полное право не питать тепла к Таргариенам, даже оказавшись одним из них?.. Не после всего того, что узнал. И все же… Джон также честно признавал, что наконец чувствует себя целым. Что никогда не смог бы пожалеть о связи с Рейгалем, какой бы короткой та не была. Что будь у него шанс вернуть все назад, то сделал бы все, чтобы спасти молодого дракона от своей участи. Впрочем, именно такой шанс он и получил. Но следующим, что он осознал в этой жестокой игре Богов, после понимания, что его вновь и вновь облачали в плоть не просто обычной черни, а конкретных бастардов Таргариенов и их потомков, было не то, что время вокруг другое. А что в его голове, стоило задумать о том, как зовут и кому могла принадлежать кровь плоти, в которой он был, четко и ясно всплывали знания, принадлежащие точно не ему, и имена. Даже список. И каждый раз он кончался именем какого-то Таргариена. Немного поразмышляв, Джон неуверенно предположил, что первое имя, это то, что принадлежало плоти, в которой он был, последнее то, чьим потомком он был тот момент, а имена между — это колена предков, которые их разделяли. Джейгир, чьим предком, видно, был некий Эйрион Таргариен, их разделяло девять колен, и он плотник с Грязной улицы. Вот кем он был в тот четвертый раз, когда очнулся после очередной своей смерти. Вызвать больше знаний о том, что было вокруг и кем он (Джейгир) был, не выходило. Лишь добавляло головной боли. Джон не был уверен, как долго он сидел, запершись, как он не сразу понял, в довольно захламленной и пыльной мастерской, пытаясь осознать всю глубину игр Богов, чьи слова о том, что все жертвы в битве за Рассвет, все его старания были явно напрасны, и Долгая Ночь все еще не окончена, вызывали смесь бессильной злости, разочарования и почти детского желания расплакаться из-за осознания, что какие бы жертвы он ни приносил, все это всегда напрасно. Из маленького мирка безумия его вырвал стук. Кто-то сначала тихо, а потом все более решительно и громко начался стучать в дверь. Джон не смог сдержать дрожи. Он еще не мог разобраться в себе, и честно признавал, что еще не скоро сможет спокойно смотреть в любою отражающиеся поверхность, откуда на него теперь смотрит незнакомец. И уж точно совсем не готов был встретить с кем-то из такого ставшего вдруг чужим большого мира. На краю его сознания билась какая-то важная мысль, о том, что он явно упускает из виду, и его не оставляло почти неестественное желание встать и открыть дверь. Но он не мог. И даже не собирался двигаться с места. Так он первый раз понял, что не только смерть была причиной, почему он сменял плоть за плотью. Он просто отключился, когда стук стих, а когда вновь вынырнул из темноты, то понял, что тело вновь другое, непривычно грузное и какое-то вялое, а окружение изменилось на полную таверну людей. И вот в пятый раз Джон понял то, что не осознал в прошлый раз и в чем именно мог быть замысел Богов. Во-первых, Королевская Гавань была целая, а он был вновь именно в столице. Тут не было следов разрушений, учиненных Дейенерис, и чтобы это понять, ему даже не нужно было покидать таверну, где очнулся, и что он должен был понять еще в прошлые разы, когда приходил в себя явно не среди все еще тлеющих руин. А во-вторых, едва он подумал о том, что в этот раз, кажется, очутился в плоти какого-то пьяницы в возрасте, до которого сам не успел дожить, как в голове вновь всплыли знания. Знания, которые привели его в полный шок, потому что имя, что носило его «новое» тело, было ему знакомо. Знакомо по книгам по истории. Далекой истории прошлого, которое в кой-то мере стало началом конца дома Таргариенов и привело страну в упадок. Ульф, бастард Бейлона Таргариена, пьянчуга. Драконье семя. Боги помещали его не просто в тела незаконнорожденных потомков — о, какая ирония! — Таргариенов, а в драконьи семена, которые во время Танца — Боги, почти за сто пятьдесят лет до его рождения! — участвовали в Красном Засеве, устроенном Королевой-на-Полгода, искавшей всадников для свободных драконов. Джон был в прошлом! Прошлом, где таковые еще свободно парили в небесах, прошлое, которое Боги явно хотели изменить. Чтобы он его изменил. Маленькая часть него уже не в первый раз задалась вопросом, как не сходит ли он все еще с ума от ужаса, невероятности и просто неправильности происходящего, но большая часть него была поглощена отчаянием от осознания, что его впрямь вновь хотят заставить сражаться в войне не менее масштабной, чем те, что он уже пережил. Джон зажмурился. Он уронил голову на сложенные руки, и громко завыл, наплевав на то, что был в полной таверне людей, которые тут же обратили на него внимание. Надо ли говорить, что этот животный вой, полный тоски и страданий, был прекращен мощным ударом в затылок от человека в золотом плаще, и в следующий раз он проснулся уже в очередном новом теле и совершенно иной обстановке?..