Быть рядом

Сердце Макса колотилось где-то в горле, заглушая голоса ведущих. Он смотрел прямо перед собой, но видел только профиль Шарля. Ощущение его близости — жар, исходящий от тела, едва уловимый запах одеколона, смешанный с потом после гонки, — сводило с ума. Каждая клетка его тела кричала о том, чтобы повернуть голову. Просто взглянуть еще раз. Убедиться, что Шарль здесь, рядом, что все это не сон. Но он знал: если он посмотрит, то не сможет отвести взгляд. Его глаза предательски притягивало к монегаску, как магнитом, и это было выше его сил. Внутри разрасталась паника от собственной слабости. Он ненавидел себя за эту прозрачность, за то, что не может контролировать это животное желание — просто смотреть на него... Уже на протяжении нескольких минут Шарль краем глаза замечает, что Макс не перестает на него смотреть. Он делает это так... видно, что, когда Леклер закончил отвечать на вопрос, он убрал микрофон подальше и наклонился к уху нидерландца. — Хватит пялиться. Ферстаппен проморгался и отвел взгляд. Лицо оставалось таким же спокойным, но сердце колотилось бешено. Интервью длилось вечно. к Каждая секунда растягивалась в часы. Макс сидел неподвижно, как статуя, но внутри него бушевал ураган. Адреналин после гонки давно выветрился, оставив после себя лишь вымотанные нервы и эту острую, почти болезненную чувствительность к каждому движению Шарля справа. Он слышал, как Леклер говорит — его голос лился ровно, уверенно, с той идеальной дипломатичностью, которой Макс так и не научился. Но Ферстаппен не разбирал слов. Он слышал лишь тембр, вибрацию, которая отдавалась где-то в груди. В груди разрастался липкий, тягучий ужас. Не от того, что их могут увидеть. А от того, что он не может перестать. Он пытался сосредоточиться на свете прожекторов, на ведущем, задающем вопросы, на людей позади. Бесполезно. Все заслонял собой Шарль: линия челюсти, которая казалась выточенной из мрамора, прядь темных волос, упавшая на лоб, легкое движение губ, когда он улыбнулся какой-то шутке. Макс ненавидел эту уязвимость. Он привык быть тем, кто диктует условия, кто сжимает руль и выжимает максимум. А здесь он был беспомощен. Каждый нерв в его теле дрожал от желания — просто повернуть голову. Посмотреть в глаза. Утонуть в этом зеленом цвете, который он видел каждое утро, просыпаясь, но который все равно каждый раз лишал его дыхания. Как только ведущий объявил конец пресс-конференции, Макс выдохнул, но расслабиться не успел. Толпа журналистов зашевелилась, операторы начали сворачивать камеры, гул голосов снова заполнил комнату. Шарль поднялся первым. Он двинулся к выходу, даже не взглянув на Макса, — прямая спина, идеально отточенная улыбка для случайных взглядов, которые могли упасть на него. Макс заставил себя подняться следом. Ноги казались ватными. Он механически кивнул какому-то журналисту, который что-то говорил о гонке, и направился к выходу в противоположную сторону. Они всегда расходились разными маршрутами после официальных мероприятий. Но стоило ему свернуть за угол и оказаться в пустом коридоре, ведущем к боксам, как его телефон коротко вибрировал. «Комната №19.» Макс сунул телефон в карман и заставил себя идти спокойно. Не бежать. Не срываться с места, как мальчишка. Он знал, что в коридорах уже ошиваются журналисты, техники, пара скаутов из младших серий. Любое проявление спешки — и завтра желтая пресса будет радовать новыми заголовками. Он свернул в служебный проход, который вел к гаражам. Там было пусто. Только запах резины и топлива, оставшийся после гонки, витал в воздухе. Макс прошел мимо механиков и коротко кивнул им, не останавливаясь. — Хорошая работа сегодня, Макс! — крикнул кто-то из инженеров. — Да, спасибо, — отозвался он через плечо, даже не обернувшись. Ему было плевать на хорошую работу. Плевать на победу, на очки, на все, что он завоевал сегодня на трассе. Потому что через несколько минут он увидит Шарля. Наедине. Без камер, без микрофонов, без всего. Только они. Совсем одни. Отель находился в пятнадцати минутах ходьбы от трассы. Организаторы предоставили гонщикам отдельный вход через подземный паркинг, чтобы избежать столпотворения. Макс воспользовался этим маршрутом — длинный бетонный коридор, лифт, тишина. Он вошел в холл отеля, поднялся на третий этаж и прошел по коридору до двери с табличкой «№19». Он постучал. Два коротких удара. Потом еще один. Тишина. А затем щелчок замка. Шарль открыл дверь и отошел в сторону, пропуская его внутрь. Он уже снял командную форму — остался только в черной футболке, которая обтягивала плечи, и темных джинсах. Волосы были слегка влажными: он успел умыться, так как до отеля его довезли. Макс шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Комната оказалась небольшой, но уютной. Гостиная с диваном, креслом, журнальным столиком и окном, выходящим на город. В воздухе витал легкий аромат благовоний. Макс остановился у двери, чувствуя себя неловко. Здесь, в этом замкнутом пространстве, без посторонних глаз, он вдруг почувствовал, как дрожат его пальцы. Руки сами собой сжались в кулаки, потом разжались. Он чувствовал себя провинившимся ребенком, которого застали за чем-то запретным. Макс засунул их в карманы, чтобы скрыть эту дрожь. — Прости, — выдохнул он. — Я не мог... Я знаю, что нельзя. Я стараюсь. Честно. Но когда ты рядом, я просто... — Я знаю, — мягко перебил его Шарль. Его голос потерял ту официальную дипломатичность, что была на пресс-конференции. Теперь он звучал тепло, нежно. Монагаск подошел к мини-бару, достал две бутылки воды. Одну протянул Максу. Тот взял, но не открыл. Просто сжимал в руке, глядя на Шарля — жадно, почти отчаянно. — Ты был великолепен сегодня, — сказал Леклер, садясь на подлокотник дивана. — Эта победа... Ты заслужил ее. — Мне все равно. — отрезал Макс. — Я не думал о победе. Я думал о тебе. Все эти круги — я просто хотел, чтобы гонка закончилась. Чтобы я мог... Он замолчал, не в силах закончить фразу. Шарль посмотрел на него с легкой улыбкой — той самой, которую Макс видел только наедине. Только для него. — Ты такой дурачок, — сказал Шарль, но в его голосе не было осуждения. Только тепло. Макс сделал шаг вперед, затем еще один. Он подошел к Шарлю и опустился перед ним на колени, уткнувшись лбом в его колено. Тело дрожало — от усталости, от адреналина, от этой бесконечной потребности быть рядом. — Я боюсь. — признался Макс тихо, даже шепотом. — Но не того, что нас увидят. А того, что однажды ты устанешь от этого. От моих привычек. От всего... От меня. Шарль замер. Затем его пальцы осторожно коснулись волос Макса, запутались в них, начали гладить — медленно, успокаивающе. — Я не устану, — сказал он твердо. — Я люблю тебя. Ты знаешь это. Я люблю тебя, Макс, даже когда ты смотришь на меня так, будто я — единственный в комнате. Даже когда ты забываешь, что мы не одни. Он наклонился, коснулся губами макушки Ферстаппена. Макс тихонько вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, он прижался сильнее, как ребенок, который ищет защиты. Волосы Макса были жесткими под пальцами Шарля. Такими же, как всегда. Монегаск продолжал гладить их, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из плеч нидерландца. Макс все еще стоял на коленях перед диваном, уткнувшись лбом в колено Шарля, и это было так неправильно — видеть самого Ферстаппена, чемпиона, бога на трассе, в такой позе. Так уязвимо и так открыто. — Макс, — тихо позвал Шарль, проведя большим пальцем по его скуле. — Посмотри на меня. Нидерландец поднял голову. В его глазах стояла влага, но он не плакал — он никогда не позволял себе плакать при других. Даже при Шарле. Воспитание отца вытравило из него эту привычку. Но в его взгляде было столько боли, что у Леклера сжалось сердце. — Почему ты боишься, что я уйду? — спросил Шарль, хотя он уже знал ответ. — Мы проходили через это уже тысячу раз. Я все еще здесь. Макс сглотнул, его кадык дернулся. — Потому что все уходят, — ответил он глухо. — Рано или поздно. Сначала мама. Потом... — он замолчал, но Шарль видел, как дрогнули его пальцы, сжимающие бутылку с водой. — Он остался, да. Но это было хуже, чем если бы он ушел. Шарль почувствовал, как его собственное горло сжалось от этих слов. Он знал историю Макса — не всю, конечно, потому что Макс никогда не рассказывал ее целиком, но достаточно, чтобы собирать пазл из обрывков фраз, случайных оговорок и той глухой боли, которая иногда проступала в глазах Ферстаппена, когда он думал, что никто не видит. — Макс, — Шарль спустился с подлокотника на пол, оказавшись рядом с ним на коленях. Он взял лицо нидерландца в ладони, заставляя смотреть на себя. — Посмотри на меня. Я здесь. Я не ухожу. — Ты не можешь этого знать, — прошептал Макс, и его голос дрогнул. — Никто не знает. Ты думаешь, что знаешь, но... — Я знаю, — перебил Шарль твердо. — Потому что я выбираю тебя. Каждый день. Каждое утро, когда просыпаюсь, я выбираю тебя. Не потому что должен, привык или боюсь одиночества. А потому что хочу быть рядом с тобой. Макс попытался улыбнуться, но вышло криво. Шарль провел большим пальцем по его скуле, стирая несуществующую слезу. — Я знаю, что это тяжело для тебя, — продолжил Леклер мягко. — Я знаю, что... Что он сделал с тобой. Но, mon cœur, я здесь. И я никуда не уйду. Макс закрыл глаза, прижимаясь щекой к ладони Шарля. Его дыхание постепенно выравнивалось, плечи опускались. Он выглядел таким уставшим от этой постоянной борьбы с самим собой. — Я пытаюсь, — сказал он тихо. — Правда пытаюсь. Но когда ты рядом, я не могу... Мой мозг просто отключается. Я вижу тебя, и все остальное перестает существовать. — Я знаю, — Шарль усмехнулся, но в его голосе не было насмешки. — Поверь, я знаю. И знаешь, что самое смешное? Когда ты так на меня смотришь, я тоже забываю обо всем. Я должен быть осторожным, скрывать, сдерживать себя. Но когда я чувствую твой взгляд на своей коже... я тоже теряю контроль. Макс открыл глаза и посмотрел на него с удивлением. — Правда? — Правда, — Шарль наклонился и коснулся губами его лба. — Поэтому не вини себя. Мы справимся. Мы всегда справлялись.