последний шанс

олежа думал, что худшее, что могло произойти — уже произошло. он погиб, все забыли о нем, и больше никто не топчется на его сырой могиле у деревянного креста. оказалось, бывает и хуже. снова трясущиеся от волнения руки. закрытые веки под слоем красной помады. длинные дрожащие ресницы. лицо антона было прекрасно: четкие, отточенные черты буржуазных генов и взгляд, то ли щенячий, то ли призывающий к действию. с какой стороны посмотреть. олежа кривится: он не очень любит это воспоминание. оно слишком хрупкое и нежное, недвусмысленное, пустое и одновременно чересчур важное для них обоих. такое нельзя показывать всем подряд. олег хотел бы забыть их первую встречу. олег хотел бы забыть всего антона мать его звездочкина целиком, больше не помнить ничего о том, что он говорил или делал, с каким упорством разучивал речи, написанные чужой рукой, как бессовестно заговаривал зубы следователю в полицейском участке, а потом смотрел в камеру, ухмыляясь, зная, что покажет запись этого допроса душнову, мол, я же говорил, что выкручусь. олег хочет забыть все громкие и грубые слова, которые он услышал от антона в тот вечер и от которых стрелка на шкале возмущения у терпилы-душнова треснула и поломалась. ему бы хотелось, чтобы этот проклятый вечер кончился иначе. разве это было так сложно? протянуть руку, только коснуться чужого запястья, на секунду задержать неумолимый ход событий и изменить вилку расходящихся параллельных вселенных. задать один вопрос. ты хочешь поговорить? нам нужно поговорить. антон звездочкин знает, что говорить теперь бесполезно. антон звездочкин так долго боролся за внимание толпы и свободу народа, что не заметил, как единственный по-настоящему важный для него человек исчез навсегда. без олежи весь этот сброд, все эти митинги и протесты не имели никакого значения, казались фоновым шумом его поломавшейся жизни. он безвозвратно упустил день, час, момент, когда еще можно было что-то исправить, когда от него требовалась одна уступка, одно прикосновение, которое могло бы сказать все без слов. сказать что-то простое, но важное, вроде мне не все равно на тебя олег даже не смотрит в его сторону. пожалуйста, не уходи дверь громко захлопывается. мы оба виноваты, и я знаю об этом глухие шаги на лестничной площадке. второй шанс поговорить у него отбирает оконный проем старого общежития и скорая помощь. это даже не грустно. скорее, просто справедливо со стороны судьбы, которая не терпит глупых ошибок. олег ненавидит всю эту белиберду с воспоминаниями, искажениями, повторами сценариев и рассеивающимися обрывками памяти в объятиях безразличных к нему голубых елей. ему больно, и он устал — так бы он сказал, если бы у него было физическое тело. это, наверное, очередная издевка разума — слышать свое имя из уст человека, которого он терпеть не может. антон даже не обращает внимания на то, во что он одет (наверное, весьма иронично быть здесь в таком прикиде), потому что все, что имеет значение — человек напротив, к которому антон срывается даже не думая. потому что он наконец может извиниться, утыкаясь в чужое, почти неощутимо теплое плечо. он мечтает начать заново, хотя, как обычно, в слишком глобальном и драматичном смысле. эгоистично утягивает за собой все то, что сопротивляется всем своим существом. он больше не хочет жалеть ни о чем. олег против своей воли дает ему, он надеется, последний шанс все исправить.