Ты извращенец, Новак!

Вселенная имела привычку напоминать Дину Винчестеру, что он далеко не самый умный парень на свете.  Обычно это происходило на химии — когда он путал сульфат с сульфитом, — или на физике — когда он путал давление с силой. Или когда пытался объяснить учительнице, что домашку съела собака, хотя собаки у него никогда не было.  Но сегодня Вселенная решила бить по-настоящему больному месту. По его лучшему другу. Дин был из тех, кого в школе называли «своим парнем». Вечная улыбка, вечная способность превратить любой скучный вечер в маленькое приключение — даже если оно заканчивалось выговором от директора или разбитым коленом.  Он знал всех и каждого, мог подойти к любой компании и через пять минут уже смеяться с ними над общими шутками, будто знал их всю жизнь.  У него были веснушки, которые он ненавидел, — рассыпанные по переносице, — и зелёные глаза, которыми он пользовался как оружием. И у него была репутация человека, который никогда не лезет в душу — ни в чужую, ни в свою.  Лёгкий, как ветер. Именно это делало его одновременно самым популярным и самым одиноким парнем в школе — хотя сам он этого не осознавал. Кастиэль Новак был полной его противоположностью. Тихий, с вечно взлохмаченными тёмными волосами и глазами цвета зимнего неба. Он существовал в собственном мире, где главными ценностями были книги, старые фильмы и тишина.  Кас не умел заводить друзей — они появлялись сами, случайно. И таким «случайным» оказался Дин. Они дружили с пятого класса. Пять лет назад Дин впервые увидел Каса — тот сидел на подоконнике с книгой о звёздах, один, с таким серьёзным лицом, словно нёс личную ответственность за движение планет. И Дин решил, что этот странный, серьёзный мальчик просто обязан стать его лучшим другом.  Кас позволил втащить себя в чужую жизнь — шумную, яркую, полную дурацких выходок и громкого смеха. Дин научил его не прятаться за книгами, когда мир становился слишком громким.  Только года два назад Кас осознал: его чувства к Дину перестали быть просто дружескими. Не как удар молнии — как медленное течение, которое однажды утром вынесло его на берег осознания. Тогда на крыше дома Винчестеров, они смотрели на закат, и Дин, как обычно, рассказывал какую-то нелепую историю, размахивая руками. Кас смотрел на его профиль — на то, как рыжий свет золотит волосы, как тени играют на веснушках, — и вдруг почувствовал, что внутри что-то оборвалось.  Сердце забилось быстрее, в груди разлилось острое, щемящее тепло. Он и раньше ловил себя на том, что смотрит слишком долго, слишком пристально. Но сейчас всё стало болезненно чётким. Это было не «я люблю тебя как брата». Это было что-то другое. Кас понимал: Дин шёл только вперёд — к девушкам, к лёгким романам, к жизни без лишних обязательств. Он не был создан для того, чтобы любить кого-то вроде Каса. И Кас принял это. Научился улыбаться, когда Дин рассказывал об очередных свиданиях, кивать и подбадривать — хотя внутри каждый раз что-то сжималось.  Он думал, что привыкнет, что время сгладит острые края. Он ошибался.  А потом в их классе появилась Мэг Мастерс. Она пришла в середине сентября, когда осень уже раскрасила листья в багрянец, а воздух стал прозрачным и колким.  Мэг держалась так, будто училась здесь всю жизнь, — с улыбкой человека, который точно знает чего хочет. Красивая той самой опасной красотой, которая притягивала взгляды и заставляла парней терять голову, забывая, как дышать. Дин, разумеется, не стал исключением.

***

Кас сидел за соседней партой и смотрел на одноклассницу исподлобья — тяжело, в упор, совсем не похоже на обычное холодное любопытство, с которым он рассматривал мир. В его груди клокотала не просто ревность. Паника — глухая, животная, когда видишь, как твой мир рушится в считаные секунды, а ты не можешь ничего сделать. Он видел, как загораются глаза Дина. И внутри всё обрывалось снова, как тогда на крыше. Только теперь боль была острее, потому что он уже знал, чем это кончится. — Чего он такой кислый? — спросил Дин, пихая локтем Бенни и кивая в сторону Новака. Бенни пожал плечами, не отрываясь от телефона. — Может, не выспался. Ты же знаешь Каса — засыпает, стоя без кофе. Но Дин знал Каса лучше. Знал, что тот никогда не выглядел злым. Задумчивым — да. Отстранённым — тоже. Неловким, когда пытался шутить, и получалось странно и трогательно, потому что Кас никогда не умел шутить по-настоящему: он просто говорил правду, и это оказывалось смешнее любой шутки.  Но не злым.  А сейчас от него веяло холодом, который Дин физически чувствовал. Мэг как раз закончила представляться учителю, грациозно поправила юбку и села прямо перед Дином. Обернулась, стрельнула глазами и сказала, чуть наклонив голову: — Слышала, ты главный по тусовкам. Правда, что умеешь делать грог из сока и дешёвого виски? Винчестер усмехнулся. Откинулся на спинку стула, скрестил руки и позволил себе ту самую ленивую улыбку. — Правда. Но рецепт выдаётся строго под подписку о неразглашении. Они засмеялись. Мэг рассматривала его с явным одобрением. Дин чувствовал себя в своей тарелке — лёгкий флирт, блеск в глазах собеседницы, тёплая волна самодовольства. Он уже хотел сказать что-то остроумное, как вдруг услышал скрежет. Кас отодвинул стул так резко, что ножки взвизгнули по линолеуму. Встал, не глядя на Дина. Плечи напряжены, спина прямая. Пробормотал что-то про «душно» и «выйду» — и быстрым шагом направился к двери, не оглядываясь. Дин проводил его взглядом. Сердце неприятно кольнуло. Что-то было не так — не просто плохой день, что-то глубже и пугающее, то, что нельзя было объяснить, но чувствовалось каждой клеткой. Дин умел флиртовать, умел решать чужие проблемы. Но когда проблема касалась друга, он превращался в того растерянного мальчишку, который пять лет назад подошёл к странному парню на подоконнике и понятия не имел, что сказать.

***

Игнорирование — это искусство, которым Кас овладел в совершенстве. В коридоре исчезал в толпе с грацией призрака — только что был здесь, и вот уже мелькает тёмная макушка среди чужих голов, а Дин остаётся стоять с открытым ртом, чувствуя себя последним идиотом, который проиграл в прятки самому себе. За обедом Кас внезапно начал есть на крыльце, хотя на улице было +10 и моросил дождь. Дин видел его через мокрое стекло столовой: сгорбившийся над бумажным пакетом, волосы серебрит мелкий дождь. Несчастный и недосягаемый одновременно. Три дня Дин терпел эту холодную войну. Кас всегда оказывался в туалете, когда Дин искал его перед звонком, всегда был занят с учителем, всегда находил тысячу причин не оставаться наедине. В конце концов Дин решил: если Кас не хочет говорить при всех, нужно поймать его там, где вокруг никого нет. Он выследил его в четверг, после шестого урока. Кас стоял у своего шкафчика, и плечи его напряглись при звуке знакомых шагов. Дин подошёл и взял его за локоть — не больно, но крепко. — Кас. — Дин почти выдохнул это имя. — Слушай, если я тебя чем-то обидел — просто скажи. Я серьёзно. Ты вообще перестал здороваться. Кас выдернул руку так резко, будто прикосновение обжигало. Взгляд уходил в стену, в пустоту. Обычно ясные, голубые, сейчас его глаза казались кусками льда — холодными, непроницаемыми, чужими. — Дин, не всё в мире крутится вокруг тебя. Просто… отстань. Я занят. — Отстать? — Дин опешил, чувствуя, как внутри что-то ломается. — Мы лучшие друзья. С каких пор я должен от тебя отставать? Новак, наконец, повернул голову. В его взгляде было столько боли, что Дин на мгновение замер. Но Кас быстро опустил глаза, пряча всё за привычной маской отстранённости. — С сегодняшних, — отрезал он и, развернувшись, зашагал прочь. Дин не двинулся с места. Провёл рукой по волосам — привычный жест, когда не знал, что делать. Он привык быть тем, кто решает проблемы, а не тем, кто становится их источником. На следующий день он нашёл Каса в библиотеке — тот сидел за дальним столом, уткнувшись в учебник по истории. Тихо, солнечные лучи рисовали на полу золотые прямоугольники. — Кас, — тихо позвал Дин, садясь напротив. — Давай поговорим. Я серьёзно. Кас не поднял головы, сжимая карандаш. — Я готовлюсь к экзаменам. У меня нет времени на твои драмы. — На мои драмы? — Дин изумлённо выдохнул. — Кас, ты игнорируешь меня. Не разговариваешь, избегаешь — и это я устраиваю драмы? Кас перевернул страницу, не глядя на него. Голос — ровный, почти безжизненный. — Мне нужно готовиться. Если хочешь помочь, можешь проверить мои карточки по датам. — Я не хочу проверять чёртовы карточки! — Дин почти выкрикнул это, но вовремя осёкся, поймав строгий взгляд библиотекарши. Наклонился через стол, пытаясь поймать взгляд Каса. — Я хочу знать, что сделал не так. Почему ты ведёшь себя как… как чужой. Кас, наконец, поднял голову. Взгляд — пустой, как стекло. — Я просто занят. Не у всех жизнь — это тусовки и флирт с новенькими. Дин не нашёл слов. Потому что это была неправда. Кас никогда не бывал «просто занят» — не с ним. Даже перед самыми сложными экзаменами всегда откладывал учебники, чтобы выслушать какую-нибудь дурацкую историю. Сейчас он прятался за учёбой, как за щитом. — Кас, — тихо позвал Дин, и голос чуть дрогнул, — мы всегда были вместе. И ты сейчас говоришь мне, что просто занят? Кас на мгновение замер. Пальцы дрогнули, на лице мелькнула тень — быстрая, почти неуловимая. Потом снова опустил голову за прядью тёмных волос. — Всё меняется, Дин, — тихо сказал он. — Мне, правда, надо готовиться. — К экзаменам? — Дин повторил это слово, и оно прозвучало чуждо, почти бессмысленно. — Учебный год только начался. Экзамены через два месяца. — Вот и надо готовиться! Кас взял рюкзак и вышел, оставив Дина одного среди книжных стеллажей и солнечных пятен. Дин сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он не понимал. Ничего не понимал. Вечером написал сообщение: «Слушай, может, я ляпнул что-то не то? Если обидел — скажи. Мы всегда говорили друг другу правду. Что случилось?» Ответ пришёл через час. Короткий, холодный: «Ничего не случилось. Просто устал. Увидимся завтра». Дин перечитал его раз пять. Потом отшвырнул телефон на кровать и уставился в потолок. За окном шумел дождь. Он привык относиться ко всем с лёгким равнодушием — столько ничего не значащих связей, и ни разу по-настоящему не зацепило. Но с Касом это никогда не работало. Он единственный, кто умел задеть за живое. Дин поклялся себе: он сделает всё, чтобы разговорить его. Даже если для этого придётся сломать все стены, которые тот возвёл вокруг себя. Через неделю ледяного молчания Дин испробовал всё: подкладывал в рюкзак Каса его любимые шоколадные батончики, оставлял голосовые с цитатами из их любимых фильмов — Кас не отвечал, но синяя галочка прочтения появлялась, и Дин цеплялся за неё, как за соломинку. Даже подговорил Анну, сестру Каса, разузнать, в чём дело. Та только пожала плечами и закатила глаза: «Он сказал, что ты ведёшь себя как осёл. Но ослов он любит, так что я ничего не поняла. Дин, что ты сделал? Он сидит в своей комнате и слушает грустную музыку. Это ненормально». Тогда Дин придумал план. Вечеринка. Если Кас и умел прятаться от проблем, то от хорошего алкоголя и громкой музыки — плохо. В тихом характере Кастиэля жил один маленький грешок: он любил вечеринки. Редко участвовал — но уж если участвовал, то по полной. Дин знал: Кас умеет танцевать, когда никто не смотрит; что в нужной компании он может быть почти таким же шумным, как все остальные. И Дин решил: этот вечер станет ключом, который откроет дверь, за которой Кас спрятал свои чувства.

***

В субботу дом Винчестеров гудел. Родители уехали на выходные, оставив ему ключи и строгий наказ «не разнести дом» — который Дин перевёл как «разнеси, но чтобы мы не узнали». Бенни притащил старую колонку, и из динамиков лилось что-то тягучее и басовитое — такое, от чего пол начинал вибрировать. Дин намешал пунш в большой пластиковой чаше, щедро плеснув туда дешёвого виски, апельсинового сока и чего-то ещё, что Бенни торжественно окрестил «ядрёной бомбой». На вкус это напоминало жидкую карамель с последующим ударом по затылку. Когда первые гости начали заполнять дом, Дин почувствовал привычное возбуждение — тёплое, почти физическое. Он любил этот момент: когда пространство наполняется голосами, смехом и звоном стаканов, когда воздух становится густым и уже не совсем понятно, где заканчивается музыка и начинается шум. Он ходил между гостями, хлопал по плечам, шутил, подливал пунш. Кас пришёл ровно в десять, как и обещал, — мрачный и величественный, как падший ангел, явившийся на вечеринку смертных исключительно затем, чтобы отметить своё присутствие и немедленно пожалеть об этом. На нём была старая куртка, под которой — футболка с надписью «Я не сплю, я анализирую». Фраза сейчас звучала особенно иронично: под глазами залегли тёмные круги, въевшиеся, как чернила. Он стоял в углу гостиной, вжавшись в стену, и смотрел на танцующих с выражением, которое трудно было назвать иначе как я здесь только потому, что меня заставили. — Кас, — Дин, наконец, поймал его у стола с напитками. Вокруг них грохотала музыка, кто-то кричал, смеялся, но Дин сосредоточился только на лице друга. — Выпей. Расслабься. Ты похож на нашу учительницу литературы, которая ждёт, что мы все вот-вот начнём читать стихи вслух. Ты в гостях, чувак. Танцы, девочки, пунш. Помнишь, как это работает? Кас поднял на него взгляд — усталый, но в нём мелькнула искра. — Твоя концепция «расслабления» включает алкогольное отравление или просто лёгкую кому? — спросил Новак, беря стакан из рук Дина. Он поднёс его к носу, понюхал, поморщился и всё же сделал глоток. Маленький, осторожный, как будто пробовал яд. — Ну же, — Винчестер подтолкнул его локтем. — Не кисни. Это же вечеринка. Мы с тобой столько всего пережили, а ты стоишь как статуя Свободы, только без факела. Кас скривился, но в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. Он сделал ещё один глоток, уже смелее, и вдруг его передёрнуло. Он закашлялся, выдохнул и посмотрел на Дина широко раскрытыми глазами. — О боже. Ты туда кислоты налил? Что это за отрава? — прохрипел он, прижимая ладонь к груди, будто проверял, не остановилось ли сердце. — Это должно быть незаконно. Как ты вообще это пьёшь? — Немного для бодрости духа, — усмехнулся Дин, чувствуя, как внутри разливается тепло от того, что Кас наконец разговаривает с ним, пусть и с ворчанием. — Пей ещё. Со второго раза вкус раскрывается. — Со второго раза вкус раскрывается только у вина, — фыркнул Кас, но всё же сделал ещё глоток. — Это же просто удар по рецепторам. Плечи его начали слегка расслабляться. Пальцы перестали нервно теребить край куртки. Дин смотрел на него и видел, как тот понемногу отпускает стальную хватку, которой держал себя все эти дни. — Видишь? — Дин подмигнул. — Уже лучше. Ещё пару таких стаканов, и ты будешь танцевать на столе. — Я буду спать на столе, — поправил его Кас, но в голосе уже слышалась лёгкость. Он сделал ещё глоток, и на этот раз почти не поморщился. — Ты невыносим, Винчестер. Ты знаешь это? Твоя тактика «запоить друга до потери сознания» не самая дипломатичная. — Зато эффективная, — широко улыбнулся Дин и кивнул на толпу. — Пошли. Давай, вспомним, что такое веселье. Только без твоих «это социально неэффективно». Он схватил Каса за рукав и потащил в центр комнаты, где уже изрядно захмелевшие одноклассники глухо отбивали такт в полумраке. Там было душно, музыка била по ушам. Кас сопротивлялся лишь пару мгновений, но быстро сдался. Дин двигался с той лёгкостью, на которую был способен только он: плечи ходили ходуном, ноги сами выбивали дробь, а временами он фальшиво подпевал, сверкая глазами в тусклом свете. Рядом с ним Кас казался пингвином, случайно забредшим на дискотеку, — неуклюже переминался с ноги на ногу, явно выпадая из такта. — Ты выглядишь как робот, который перегрелся, — засмеялся Дин, пихая Каса плечом. — Расслабь бёдра. Давай. Как я. — Я не умею, — сказал Кас, и в голосе было столько искренней беспомощности, что Дин расхохотался. — Тебе напомнить прошлогоднюю вечеринку? Как мы отжигали на барном столе? Всё ты умеешь, Кас. Просто двигайся в такт. Не думай. Просто чувствуй. Кас попытался. Это было ужасно и одновременно восхитительно — он двигался так, будто у него были шарниры вместо суставов, но на его лице расплылась глупая, счастливая улыбка, которую Дин не видел уже целую вечность. — Я делаю это правильно? — спросил Кас, слегка запыхавшись. — Ты делаешь это ужасно, — честно ответил Дин, но его глаза сияли. — Но это идеально. Это лучший танец, который я видел за весь вечер. Кас рассмеялся — звонко, от души. Схватил стакан, опрокинул в себя остатки и потянулся за новой порцией. Дин не стал его останавливать. Они стояли бок о бок, и Кас больше не отводил взгляд. Смотрел на друга с теплотой, почти с нежностью — той, которую Дин раньше не замечал. Или предпочитал не замечать. Их разговор перескакивал с пустяков на пустяки: Бенни опять спустил всё в карты, химик стремительно лысеет, а пицца с ананасами — это кулинарное кощунство. Всё возвращалось на круги своя. Просто. Легко. Без фальши. — Помнишь, как мы в седьмом классе украли у директора его кактус? — спросил Дин, размахивая руками. — И ты хотел подарить его мисс Хейл, потому что она тебе нравилась, — продолжил Кас, и в его глазах заплясали смешинки. — А потом кактус упал и рассыпался по всему полу, потому что это оказалась не настоящая земля, а пластилин. — Это был прекрасный день, — мечтательно закатил глаза Дин. — Мы чуть не получили выговор. Помнишь? — Я помню, что ты тогда сказал: «Ну, теперь у него есть второй шанс вырасти». Идиот. — Но ты смеялся. Ты всегда смеялся над моими идиотскими шутками. Кас улыбнулся. Посмотрел на Дина, и в его взгляде было столько тепла, что Дин почти почувствовал это физически. Хотелось, чтобы этот вечер не кончался. Чтобы Кас всегда так смотрел на него. Чтобы никуда не уходил. И здесь в дверь вошла она. Мэг. Короткое красное платье, идеальная укладка, улыбка, которая могла бы осветить весь город. Она ворвалась в комнату, как порыв ветра, и сразу направилась к Дину, разрезая толпу. Её глаза блестели в тусклом свете гирлянд, и она двигалась так, будто мир вращался вокруг неё — и, возможно, так оно и было. — Дин! — воскликнула она, бросаясь к нему на шею. — Я искала тебя везде! Твой пунш — это просто бомба! Хотя, если честно, мне нужен не пунш, а танцы! Ты обещал прекрасный вечер, помнишь? Дин почувствовал, как внутри что-то дёрнулось — не привычное удовольствие от внимания, а что-то тревожное. Обычно он бы уже улыбнулся, обнял её за талию и потащил в центр зала. Это был его привычный ритуал: лёгкий флирт, пара комплиментов, танец, в котором можно забыть обо всём, кроме ритма и блеска чужих глаз. Но сейчас, краем глаза, он заметил, как изменилось лицо Каса. В ту же секунду улыбка сползла с его губ. Глаза снова стали отсутствующими. Он медленно сделал шаг назад, прижимая стакан к груди, и посмотрел на одноклассницу так, словно та только что оскорбила всё, что было для него святым. Челюсть сжалась, пальцы побелели, сдавливая пластиковый стаканчик. — Кас, — начал Дин, но тот покачал головой — коротко, резко, будто отсекая что-то. — Развлекайся, — сказал он с наигранной улыбкой, но голос звучал пусто и глухо. — Стой, давай я сейчас, — Дин шагнул к нему, не обращая внимания на девушку, которая всё настойчивее тянула его за плечо. — Ничего, — Кас отступил ещё на шаг. — Правда. Всё нормально. Я просто пойду налью себе ещё. Танцуйте. Он отвернулся. Дин видел, как напряжены его плечи, как сжимается рука со стаканом, как каждый шаг выдаёт усилие, с которым он держит себя в руках. Дин хотел пойти за ним. Хотел схватить его за руку и сказать: «Чёрт с ней, с Мэг. Пойдём». Хотел — но тело действовало по привычке. Он улыбнулся девушке, обнял её за плечи и потащил танцевать, чувствуя, как внутри разрывается от вины, которую не мог объяснить. — Ты мой герой, — пьяно проворковала девушка, прижимаясь к нему. — Спаси от скуки. Дин засмеялся — на автопилоте, слишком громко. Краем глаза видел: Кас снова стоит у стола. Снова наливает. Взгляд остекленевший, сквозь всех. А когда Дин обернулся — друга у стола уже не было. Тот натягивал куртку у выхода и, не оглядываясь, шагал к двери. Дин застыл. Отпустил Мэг, даже не бросив извинений, и рванул следом. — Кас, стой! — крикнул он, перекрывая музыку. Дверь хлопнула. Дин вылетел следом — в ледяную ночь, оставляя за спиной гул вечеринки и мелькание огней. На крыльце его окатило свежестью — ветер тянул мокрым асфальтом и прелой листвой. В жёлтом свете фонаря мелькнула фигура: Кас сворачивал в парк за домом, туда, где старые клёны роняли листья на влажную землю. Тот шёл быстро, почти бегом, и нырнул в темноту, где тяжёлые ветви сплетались в непроницаемый шатёр. Дин запнулся о корень, выругался сквозь зубы, но не сбавил шаг. И наконец разглядел его: Кас сидел у старого клёна, прислонившись спиной к шершавому стволу. — Почему ты бежишь? — Дин старался говорить спокойно. Но голос всё равно дрогнул. — Кас, ты ведёшь себя как ребёнок. Или как... как идиот. Серьёзно, что за детский сад? Мы не в начальной школе, чтобы устраивать игры в молчанку. — Я и есть идиот, — ответил Кас. — Я просто перепил и хочу посидеть на свежем воздухе. — А то, что я звал, — ты не слышал? — Дин шагнул ближе. Под ногой хрустнула ветка, и звук показался оглушительным в этой тишине. Кас поднял голову. В темноте блестели его глаза — влажные, как будто он сдерживал слёзы. — Ты идиот, Дин, — прошептал он, и голос сорвался. — Ты ничего не понимаешь. Мне так сильно надоело всё это. Он не договорил. Сжал губы и отвернулся, уставившись в темноту между деревьев. — Что надоело? О чём ты? — Дин опустился на колени прямо перед ним, хватая его за плечи. Земля была влажной, сырость сразу пропитала джинсы, но Дин не обращал внимания. — Просто скажи. Я не могу читать твои мысли, Кас! Кас дёрнулся, пытаясь сбросить его руки, но Дин держал крепко, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. — Пусти! — Кас с силой оттолкнул его в плечи, и Дин качнулся назад, но только усмехнулся — такой реакции он и добивался. Хоть что-то, хоть эмоция, а не эта ледяная пустота. — Нет, — Дин снова схватил его за запястья, прижимая к шершавой коре дерева. — Не пущу. И не уйду. Так что сидеть здесь и злиться будем вместе. Хоть до утра. И вдруг ему пришла в голову дикая, нелепая мысль — рождённая отчаянием и взрывным коктейлем в крови. Он резко, пока Кас набирал воздух для очередной колкости, запустил пальцы ему под рёбра. Кас дёрнулся так, будто его ударило током, и издал совершенно нечеловеческий звук — смесь смеха и сдавленного писка. — Дин! Прекрати! Не смей! — закричал он, извиваясь и пытаясь отбиться. — Это не честно! Ты играешь грязно! — А вот сейчас и посмейся! — Дин не останавливался, чувствуя, как напряжение тает под звуки этого искреннего, живого смеха. Он навалился на Каса всем телом, одной рукой щекоча шею, другой — бока. — Что, не хочешь говорить? Будем играть в молчанку? Я знаю все твои слабые места, Новак! — Это не честно! — извивался Кас, пытаясь дотянуться до друга, чтобы отомстить. — Прекрати, я сейчас... — Что? Борьба вышла бешеной. Катались по мокрой траве, пропитанной прелью и землёй. Дин хохотал — адреналин с алкоголем мешались в крови. Кас отбивался, лягался, даже попытался вцепиться зубами в руку, но Дин оказался сильнее — и, главное, наглее. Они откатились к стволу, и Дин наконец навис сверху, прижав запястья Каса к земле над головой. Ноги переплелись. Бёдра соприкоснулись. Дыхание сбилось — от смеха, от беготни, от всего. И здесь они замерли. Дин смотрел в глаза Каса сверху вниз. Смех пропал так же резко, как начался. Осталась только тишина — тягучая. Вокруг было темно и сыро, ветер шевелил листву, а где-то вдалеке всё ещё доносилась музыка — приглушённая, чужая, будто из параллельной реальности. Дин чувствовал на лице чужое дыхание — горячее, рваное, с привкусом пунша и ещё чего-то сладкого, что принадлежало только Касу. И биение чужого сердца — или это его собственное колотилось так, что стучало в висках? Их лица разделял сантиметр. Глаза Каса распахнулись, зрачки расширились, поглощая радужку. В темноте они казались бездонными — такими, где тонет даже свет. Дин заметил, как дёрнулся кадык, когда тот сглотнул. Видел дрожь ресниц, приоткрытые губы словно тот хотел что-то сказать, но не решился. А потом Дин почувствовал это… Сначала он подумал, что это его собственное возбуждение — внезапное, жаркое, проснувшееся не вовремя. Но нет. Прижимаясь бедром к бедру Каса, он отчётливо ощутил под джинсовой тканью твёрдую, горячую выпуклость. Это открытие ударило, словно разряд тока, выжигая всё остальное. Мир сузился до точки. Музыка где-то вдалеке продолжала играть, но Дин больше не слышал ни единой ноты. Только бешеный стук собственного сердца, готового разорвать грудную клетку, и это невероятное, недвусмысленное доказательство желания. Лицо Дина исказила странная, почти болезненная гримаса — смесь шока, неверия и жгучего, почти непристойного интереса. Он почувствовал, как внутри него самого разливается ответное тепло: густое, тяжёлое, требовательное. «Это у него встал…» — пронеслось в голове, оглушающе чётко. — «У Каса. У моего лучшего друга. У этого зануды, который вечно поправляет мою грамматику и тихо посмеивается над моими идиотскими шутками. У него встал… из-за меня?» Мысли разлетались в разные стороны, каждая следующая — безумнее предыдущей. Дин смотрел на раскрасневшееся лицо Каса, на приоткрытые влажные губы, на блестящие, словно в лихорадке, глаза — и вдруг понял, что сам хочет прижаться сильнее. Тело уже действовало наперекор разуму: тянулось к теплу, к близости, к этому запретному и неожиданно сладкому открытию. Он намеренно провёл бедром по твёрдости под джинсами Каса. Тот судорожно выдохнул, почти застонал. — Вот оно что, — выдохнул Дин, приподнимаясь на локтях, но не ослабляя хватки на запястьях.  Он хотел улыбнуться — привычно, развязно, — но улыбка не слушалась. Губы дрогнули и застыли. Он смотрел в глаза и не знал, что делать с тем, что только что узнал. Потом всё же усмехнулся. Не так уверенно, как обычно, — но достаточно, чтобы снова почувствовать под ногами твёрдую почву. — Вот чего ты боишься, Новак. Вот почему бегал от меня всё это время. Ну, Новак... Голос хрипел — и Дин молча надеялся, что друг спишет это на алкоголь. Кас вспыхнул — так ярко, что даже в темноте было видно, как полыхают его щёки и шея. Он зажмурился, стиснул зубы, рванулся, пытаясь выскользнуть и прикрыться руками. — Отпусти, — прохрипел он. — Это случайность. Просто реакция на драку. Адреналин, алкоголь. Это ничего не значит. — Просто реакция? — Дин усмехнулся. Медленно, почти лениво, провёл бедром по бедру Каса, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого миллиметра. — Вот так, да? Ты дерёшься со мной — и у тебя встаёт? ты извращенец, Новак! Я знал, что ты странный, но чтобы настолько... — Заткнись! — в голосе Каса плескалась такая боль, что Дин вдруг захотел его поцеловать. Желание пришло ниоткуда — резко, выметая все мысли. Но он сдержался. Решил: в эту вывернутую ночь нужно играть иначе. Дразнить. Смаковать этот беспомощный вид друга — такой контрастный к его обычной ледяной невозмутимости. — Слушай, — Дин наклонился к самому уху, дыша горячо и влажно. Тот вздрогнул, будто от удара, и Дин ощутил, как тело под ним снова каменеет. — Ты не хочешь объяснить, почему у тебя стоит, пока я лежу на тебе? Или думал, я настолько тупой, что не замечу? Кас застонал — то ли от безысходности, то ли оттого, что Дин снова прижался, и это прикосновение выбило из него дрожь. — Это не важно, — выдавил он. — Просто отпусти, и мы забудем. — Забудем? Дин фыркнул — коротко, почти нервно — и почувствовал, как собственное тело предательски тает, растворяясь в этом жаре. Он снова скользнул бедром по Касу, уже не отдавая себе отчёта, зачем это делает. Каждое движение отзывалось глубоким, запретным удовольствием, сладким и опасным. Руки по-прежнему держали Каса мёртвой хваткой, прижимая запястья к земле. Не позволяя ему ни вырваться, ни приблизиться. — Кас, ты серьёзно? У тебя встало, пока мы боролись. Это не то, что можно просто забыть. Это... комплимент, наверное. Или диагноз. Я ещё не решил. — Ты не помогаешь, — Кас распахнул глаза, и в них плескалась такая смесь ярости и отчаяния, что Дин едва сдержал усмешку.  — Ага, — кивнул Дин, краем сознания отмечая, как бёдра движутся сами собой, притираясь к бёдрам Каса. Странно. Неправильно. — Но тебе, кажется, нравится. Судя по тому, что я чувствую. Кас снова зажмурился. Дин заметил, как дрожат его губы, — и не смог понять: сдерживаемые слёзы или сдерживаемый стон. Но вдруг с острой, почти болезненной отчётливостью захотелось узнать, какой звук он издаст, если его поцеловать. — Ладно, — Дин наклонился ниже, почти касаясь губами губ, чувствуя его сбивчивое, тёплое дыхание. — Давай я помогу тебе решить эту проблему. А то так и будешь лежать — и пытаться убедить меня, что это «просто реакция». Он коснулся его губ — легко, почти невесомо, просто прижался и задержался, пробуя на вкус. Кас не отстранился. Напротив — расслабился, выдохнул ему в рот. А когда Дин чуть усилил нажим, в ответ раздался низкий, томный стон — протяжный, густой, совершенно неприкрытый. Дин отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо: глаза всё ещё закрыты, ресницы едва заметно вздрагивают. — Ну? — шепнул он. — Помогает? — Что? — Голос Каса сорвался на фальцет. — Дин, мы пьяны. Ты не понимаешь.... — Я всё понимаю, — Дин прижался к нему чуть плотнее, давая Касу почувствовать собственный интерес — скрывать который теперь не было ни смысла, ни желания. Он ощутил, как тот замирает под ним, осознавая, что это не шутка, не случайность, нельзя списать ни на что. — У тебя, у меня. Симметричный ответ. Давай решим это по-взрослому? Тихо. Как секретный план. Мы же умеем хранить секреты. Кас зажмурился — словно надеялся проснуться. Но не просыпался. А Дин уже отпустил его запястья и медленно повёл ладонью вниз — по груди, по животу, задержавшись на пряжке джинсов. — Дин… — предупреждающе выдохнул Кас. — Т-ш-ш. — Дин улыбнулся своей самой нахальной улыбкой. — Не думай о завтра. Думай, что я сейчас... Он ловко расстегнул молнию. Кас резко дёрнулся, приглушённо выдохнул и закусил губу. Пальцы судорожно вцепились в траву по бокам, словно пытались удержаться за землю, которая уходила из-под него. Он просто лежал — растерянный, дрожащий, с пылающим лицом — и позволял всему случаться. — Расслабься, — выдохнул Дин, и собственный голос прозвучал мягче, чем он ожидал. — Ты ведь хочешь.. Он опустил ладонь в расстёгнутые джинсы. Пальцы нащупали горячую, влажную от пота кожу — и сердце на мгновение сбилось с ритма. Странно. До дрожи странно. Впервые в жизни Дин касался чужого члена вот так — медленно, осознанно, с жадным любопытством. Свой он знал наизусть: каждый изгиб, каждую реакцию на прикосновение. А это было совсем другим. Чужим. Горячим. Живым. И от этого осознания внутри всё перевернулось — любопытство, неловкость. Кас оказался тяжёлым и горячим в ладони, с налитой, уже влажной головкой. Дин провёл пальцами по всей длине — медленно, изучающе, — чувствуя, как плоть под кожей вздрагивает и пульсирует в ответ. Кожа была удивительно гладкой, почти бархатной, а под ней — стальная твёрдость. Когда он провёл большим пальцем по чувствительной головке, размазывая влагу, Кас судорожно выдохнул — коротко, сломанно, почти жалобно. «Чёрт… он такой большой и мокрый», — пронеслось в голове Дина. Он сжал пальцы чуть сильнее, обхватывая горячую плоть, и медленно провёл ладонью вверх. Большой палец снова скользнул по мокрому кончику. Бёдра Каса резко дёрнулись навстречу, и Дин почувствовал, как внизу его живота туго и жарко сжимается в ответ. — Т-ш-ш, — прошептал он, наклоняясь к уху Каса. Голос сел, стал хриплым. — Не дёргайся. Дай мне привыкнуть. Это впервые, если ты не понял. Кас закусил губу. Глаза блестели в темноте; он с усилием пытался совладать с дыханием — и это зрелище будоражило само по себе. Кас — всегда собранный, серьёзный — сейчас лежал под ним, дрожащий и податливый, позволяя делать с собой всё что угодно. Дин начал двигать рукой — медленно, неуверенно, нащупывая ритм. Чужая плоть скользила в ладони, горячая, гладкая, налитая. Странное чувство — ощущать под пальцами чужое возбуждение и знать, что оно вызвано им, его телом, его прикосновениями. Слишком интимно. Но рука двигалась сама собой — сжимала, разжимала, тянулась от основания до головки, — и Дин чувствовал, как под пальцами всё твердеет и наливается жаром. Он на мгновение замер и, не разжимая ладони, поднёс руку к лицу. Втянул воздух. Терпко, солоновато, горячо — запах чужого возбуждения ударил в голову, и по позвоночнику прокатилась судорога. Дин ощутил лёгкое головокружение, сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Ему хотелось вдыхать этот запах снова и снова. Он шумно выдохнул, прикрыл глаза на секунду — а потом, не раздумывая, плюнул на ладонь. Вязко, слышно в ночной тишине. Слюна смешалась с остатками влаги, и он снова сжал Каса в кулаке — крепче, влажнее, увереннее. Ладонь скользнула по всей длине, и в ответ раздался низкий, гортанный звук. — Дин... — простонал Кас, и в голосе плескалось только отчаяние. — Ди-и-ин... — Что? — усмехнулся он, ускоряя ритм. Кас выгнулся под ним, вжимаясь бёдрами в его ладонь. — Это то, чего ты хотел? Чтобы я коснулся тебя вот так? Скажи мне, Кас. Скажи, что тебе нравится. — Хотел, чёрт возьми... мечтал, Дин... Он откинул голову назад, вдавив затылок в кору дерева, и закрыл глаза. Дыхание сбилось; Дин чувствовал, как под ладонью напрягаются мышцы живота, видел дрожь ресниц, приоткрытые губы, роняющие тихие, сдавленные стоны. — Да... — выдохнул Кас с отчаянием. — Да, Дин. Пожалуйста... Дин ускорился. Рука двигалась быстрее, ритмичнее — и он чувствовал, как Кас рассыпается у него в руках. В какой-то момент сам подался бёдрами вперёд, бессознательно прижимаясь к его ноге — жёсткой, горячей, напряжённой. Устроил свою эрекцию в ложбине между бедром Каса и собственным телом и задвигался в такт движениям руки. Трение джинсовой ткани отдавалось в позвоночнике разрядами тока; ткань становилась влажной, голова шла кругом, и Дин понял, что не сможет остановиться. — Чёрт, Новак, мог бы просто сказать, — произнёс он как в трансе, скользя языком по своей нижней губе. — Сказать, что хочешь моих прикосновений. Тяжело было, да? Кастиэль молчал — не в силах выстроить связный ответ. Не сейчас, когда сам разбит на атомы. Не сейчас, когда рука Дина двигалась по нему, стирая всё, что было между ними прежде. — Давай, Новак. Кончи для меня. Покажи мне, — прошипел Дин, и голос сорвался, стал хриплым и тёмным. Он чувствовал, как собственный член дёргается в штанах, как по бедру разливается горячее, острое тепло. Кончал прямо в джинсы, вжимаясь в ногу друга , и от этого потемнело в глазах. — Боже, Кас... Кас... Кас дёрнулся. Тело выгнулось дугой, и Дин ощутил, как плоть пульсирует у него в ладони — горячими, толчкообразными волнами, одна за другой. Тепло растекалось по пальцам, стекало на траву. Дин смотрел, не отрываясь: лицо, искажённое удовольствием, губы, шепчущие что-то неслышное — что-то похожее на его имя, — и тело, дрожащее под ним, как струна, которую натянули до предела и наконец отпустили. — Ди-и-и-ин... Дин чуть разжал пальцы. Сглотнул — горло пересохло. Тело Каса обмякало, оседало, и ощущение липкости — на руке, в собственных штанах — становилось всё гуще, всё настойчивее. Он нашарил в кармане влажные салфетки, вытер ладонь и по инерции потянулся к Касу — но тот тихо привстал, залившись смущением, и молча перехватил инициативу, закончив сам. Некоторое время они молчали. Алкоголь выгорел дотла — точно вытесненный тем, что случилось между ними в этой темноте. Первым не выдержал Кастиэль. — Если ты скажешь хоть слово кому-нибудь, то я... — Чего? — перебил Дин. Глаза уже привыкли к темноте, и он отчётливо видел улыбку на лице Каса — первую живую, настоящую за всю эту долбаную неделю. — Расскажешь всем, что я умею уговаривать парней под деревьями? Давай, испорть мне репутацию. Кас фыркнул и оттолкнул его — но в этом жесте не было ничего, кроме нежности. — Ты идиот. Самый большой идиот. — Но теперь твой идиот? — Дин подмигнул, вставая и подавая Касу руку. — Как думаешь, это можно считать нашим совместным проектом? Можно назвать «Как мы случайно переспали в парке и чуть не замёрзли». Кас взял его руку, и Дин помог ему подняться. Они стояли друг напротив друга — сбитые с толку, но вместе. Вокруг пахло влажной землёй, прелыми листьями и тем особенным запахом, который остаётся после близости. — Пошли, — сказал Дин, отряхивая листья с куртки Каса. — Нужно успеть переодеться, пока нас не хватились. И, Кас? — Что? — Кас всё ещё отряхивал джинсы, но уже улыбался. — В следующий раз, когда будешь ревновать, просто скажи мне об этом, — Дин толкнул его плечом. — Хотя, знаешь... я даже рад, что ты так глупо это сделал. Иначе мы бы никогда не оказались под этим дурацким деревом. Кас закатил глаза, но в них уже не было той колючей пустоты. Появилось что-то новое — игривое, тёплое и обещающее. — Ты придурок, — сказал он, но его рука уже сжимала ладонь Дина. — Ага, — Дин усмехнулся. — Но тебе ведь понравилось? — Хочу утром задать тебе этот же вопрос, — Кас чуть склонил голову, и в его голосе проскользнула та самая опасная, тёплая нотка. — А заодно проверить, будешь ли ты таким же красноречивым без алкоголя. Дин хотел усмехнуться — привычно, легко. Но вместо этого почему-то сглотнул. И лишь через секунду выдавил: — Замётано, Новак. Они шли к дому, спотыкаясь о корни и перебрасываясь глупыми, колкими шутками. Ночная прохлада остужала разгорячённую кожу, а внутри разливалось странное, новое чувство — смесь неловкости, восторга и предвкушения. Ночь была влажной, тёплой, пахла листьями. И свободой. И началом чего-то совершенно нового.