Madness in three acts

Это проклятое помещение давно было пропитано известным запахом древесины, приторно-сладкого парфюма и, пожалуй, пота. В гримерке ощущалась та самая атмосфера, которая наступала после удавшегося представления, когда занавес падал, а сцена оказывалась пуста, скрывая за собой былые силуэты выступавших. Кажется, за плотной тканью, служащей единственным весомым отделением служебного помещения от сцены, все еще слышались воодушевленные переговоры посетителей, а в ушах у Николая звенел хлопот полученных аплодисментов. Круглые старинные лампы отражались в зеркалах с позолоченными рельефными рамками десятками небольших вспышек, а в самом центре этого небольшого отдельного мира рассиживался белокурый юноша. Акробат по-прежнему пребывал в сценическом костюме, представлявшем из себя образ со множеством полос и аксессуаров. Бордовый приталенный жилет сидел идеально по фигуре, подчеркивая угловатый торс и прямые широкие плечи. За ним виднелась белоснежная викторианская рубаха, придающая ту самую характерную всем актерам цирка неуместность. Широкие брюки в бело-бордовую среднюю полоску облегли точно по бедрам, только затем свободно свисая. Белоснежные пышные манжеты на лодыжках и точно такие же обшлага на запястьях подчеркивали одежду и, разумеется, само стройное тело. На груди, от воротника до ближайшего кармана, закрепились пара тонких цепочек, разбавляющих весь остальной образ. Пуговицы разных форм, будь то спираль или птица, точно так же делали более изящный верх напоминающим что-то из ряда вон выходящее для повседневных дней в обществе. Такой вид наверняка запомнится зрителям надолго и четко, выделяясь на сцене и, впрочем, на фоне всей картинки в целом. Фёдор вошел без стука, однако Яновский сейчас не обернулся — не так давно эти самые легкие шаги перестали быть чем-то необыкновенным, став почти неотъемлемой частью тех самых редких минут после выступлений, когда можно было облегченно выдохнуть. Он узнал этот топот тяжелых черных ботинок сразу, а убедился особенно, потратив пару секунд на анализ его особенности у себя в голове. Всегда умеренный и равномерный, как у человека, который не сомневается в своем праве насчёт пребывания там, где он есть. — И как вам, господин директор? — саркастично начал Гоголь, точно не отошел от своего сценического образа (который, впрочем, немногим отличался от повседневной его эпатажности и непредсказуемости). Голову актер так и не повернул, сейчас разглядывая свое отражение в зеркале. В ответ на него смотрел симпатичный юноша, лицо которого было аккуратнейшим образом накрашенно профессиональным гримом еще до начала смены и подправлено несколько раз прямо между номерами. Ни разу его голос не обходился без звенящей театральной интонации. — Что думаете насчёт последнего выступления? В этот раз номер был иной, нежели в прошлые разы. Быть может, вы пришли высказать недовольство? Этот вопрос прозвучал подобно издевке. Сейчас было как никогда очевидна причина пребывания здесь обоих работников, и она точно не требовала к себе серьезных объяснений, однако не меркла перед серьезными намерениями на предстоящий вечер. Оказывался на сцене Васильевич сегодня не один раз, и прочие его коллеги успели благополучно разбежаться по своим делам, предварительно коротко попрощавшись с нашумевшим талантливым акробатом. — Не желаешь объясниться, по какой причине в подсобке обнаруживают труп нашей главной эквилибристки? — Достоевский оставался невозмутимым в лице, однако все равно скептично вскинул одну бровь. Противоречиво своему недовольству(на деле же брюнет оставался полностью равнодушным) директор сделал еще пару шагов вперед, теперь оказываясь позади кресла. Ледяные руки с тонкими изящными пальцами почти ласково легли на чужие заостренные плечи, легонько разминая их. — Она была нужна на сцене, прошу заметить. — Фёдор Михайлович, это была разве что надлежащая подготовка к предстоящему представлению. — на подкрашенных гримом губах расплывается недобрая улыбка, а глаза щурятся в ехидстве  под заинтересованный взгляд Фёдора.

***

Юноша мирно болтает с уже давно устоявшейся в цирковом учреждении девушкой, занявшей роль главенствующей эквилибристки, с которой отношения у них не заладились с самого начала. Эмилия раздражала его всем своим существом, а как минимум — несвойственной актрисе цирка адекватностью и отсутствием того самого пламени в душе, которое людьми принято назвать безумием. Ни для кого не секрет, что все актеры постепенно сталкиваются с ощутимыми отклонениями от общественных рамок, как минимум, что здесь сказать про должное сумасшествие. Как правило, чем гениальнее и индивидуальнее человек, тем больше он будет казаться нездоровым со стороны. Такого же мнения придерживался и Васильевич, каждый раз не упускающий возможности постебаться прямо посреди представления — кинуть что-то в девушку, стоило ей только балансировать с грузом в руках, стоя на одной только подтянутой и стройной ноге, не составило бы труда, чем белокурый и занимался время от времени. В такие редкие моменты удовольствия ее вечная улыбка, подкрашенная гримом в уголках и адресованная зрителям, слабела, но не пропадала. Интересно, до сих пор ли ей был неизвестен зачинщик сего концерта? Впрочем, не было бы ни единого человека (разумеется, кроме горячо любимого им Фёдора Михайловича), что не наскучил бы ему со временем. Сам директор давно смирился, что актеров приходится периодически заменять, поскольку своего шута не угомонить порой даже ему — вечно уравновешенному и трезвому, несмотря на мутность темных мыслей и чрезмерно глубокого сознания. Рано или поздно какой-либо неприятный Николаю работник обязательно окажется найденным под сценой в служебном помещении или подсобке с изуродованным телом и ужасающим выражением бледного, холодного лица. Так случилось и теперь: мирно болтая с ничего не подозревающей Эмилией, которая, кажется, в моменте даже сменила манеру речи на заигрывающую, в белокурой голове уже мелькали собственные планы на новую подоспевшую жертву. Как же паяц терпеть не мог поверхностных людей — словами не описать. Ему взаправду верилось, что большинство людей недооценивают глубину возможностей и чувств, но это не мешало желать смерти практически каждому, кого из таких доводилось знать ближе. — Представление начнется только через два с половиной часа. До этого у нас есть время, верно? — девушка очаровательно улыбнулась, останавливаясь около помещения подсобки, куда не было принято жаловать обычным сотрудникам. Такое место определенно могло бы стать более-менее безопасным для разговоров вблизи. — Какая прелесть. Полагаю, я просто не в праве отказываться от такого чудного предложения. — ехидно сощурил глаза юноша, поражаясь, насколько сильно ему облегчили задачу. В следующие же мгновения Гоголь сделал пару шагов в сторону, вежливо распахнув дверь перед лицом юной эквилибристки, и пропуская ее в первую очередь. Эмилия довольно и гордо вскинула подбородок, выпрямившись, и вскоре уже переступала порог, не догадываясь, чем может обернуться очередная встреча с казалось бы уже известным ей целиком и полностью человеком. Следом в комнату шагнул и блондин, сразу же закрывая за собой дверь с характерным щелчком дверного замка. Поначалу ничего не предвещало беды, а шатенка мирно присела на совсем старую деревянную табуретку с высокими ножками, которая, удивительно, не пошатнулась от нагрянувшего на него веса. Васильевич только повернулся, с непонятным выражением лица взглянув на девушку еще раз. Впрочем, мнение о ней ни капли не изменилось даже после короткой светской беседы. Разузнать удалось только то, что она, ко всему прочему, еще и легкодоступная. Долго думать, зачем пожаловал шут, не пришлось. Единственной весомой прелюдией стало то, как настойчиво блондин склонился над ней, подхватив ее рукой за подбородок и прислоняясь почти вплотную губами к губам, что-то коротко шепнув в них, отчего шатенка воодушевленно ахнула, позволяя играться и держать расстояние. Все было бы ничего, если бы сладострастные речи не окончились вскоре тем, насколько грубо и некрасиво девушку откинули на пол, усадившись поверх бедер. Под ее ошарашенный взгляд и игнорирование боли в затылке от падения на прохладный кафельный пол, внезапно из заднего кармана Николай неторопливо вынул остро и тщательно заточенный клинок. Много ума не надо, чтобы осознавать, что акробат куда сильнее физически любой другой девушки-актрисы. Прикусив собственную губу почти игриво, шут чуть склонил голову набок. — Тебе следует гордиться тем, что нашелся кто-то, готовый потратить свои силы и время на твое освобождение. — выдохнул на одном дыхании тот в чужое лицо, наконец оголяя из чехла оружие. Очевидно, что жертва с первых минут сразу бросилась в крики, однако все было бесполезно — в этом корпусе сейчас не было ни души, о чем Яновский знал с самого начала. Однако перестраховаться определенно стоило, из-за чего в чужую шею вскоре впилась свободная рука, перехватывая и без того сбившееся дыхание. Чужие тонкие, изящные руки, сейчас не облаченные в перчатки, обе ухватились за нее в тщетных попытках оттянуть от себя. Вскоре звонкий голос постепенно стал затихать. Николай держал хваткой цепкой, однако не настолько внушительной, чтобы позволить Эмилии умереть без лишних страданий. — Как всегда все портишь. Могла бы сейчас позаботиться хотя бы насчёт красоты своего тела после кончины. Вот дернется у меня рука! — паяц демонстративно дрогнул рукой с ножом, оставляя на щеке слабый порез. С карих глаз хлынули кристаллики слез, пока с губ срывался характерный хрип. — И твой привычный грим не сможет остаться с тобой навеки, если ты продолжишь. Сами слова уже не предвещали ровным счетом ничего хорошего, заставив эквилибристку взмолиться, жалобно поскуливая и напрягая брови. Взгляд разномастных очей не смягчился ни на секунду. Клинок скользнул горизонтально чужих губ, в крайне банальной для уродования манере прорезая уголки губ в вечной улыбке, ощущая, как жертва прогибается в спине и пытается вырваться всеми методами, задействуя даже ноги, однако тем только больше раззадоривая убийцу. Вскоре по углам припухлых губ красовались вырезы, точно сам грим, не выходя за его контур. Затем же Гоголь провёл острием уже по чужому открытому глазу, который рефлекторно зажмурился, оставляя точно такой же след, как шрам на своем собственном. Следующим действием паяц неожиданно резко для обоих впился клинком прямо в глазницу, пробивая глазное яблоко чуть ли не наполовину, под чужой немой вскрик. Тоже самое случилось и со вторым глазом, однако в этот раз удара было два — один горизонтально и один вертикально, создавая своеобразную форму креста. Следующим делом юноша вспорол чужую рубаху, оголяя грудину и прочее туловище. Парень провел ножом по каждой впадине между выпирающими ребрами. Смотрелось это местами забавно в глазах самого Николая, который разве что с забавой усмехнулся, теперь поднося лезвие к губам, и неспеша проводя по нему кончиком языка, слабо поморщившись. Кровь омерзительно хлюпала с каждой новой раной, растекаясь по полу алыми липкими лужицами и пачкая все кругом. На чужом лице теперь виднелся обрезанный кончик носа и искривленные с помощью резьбы прямиком по плоти брови. На животе тонким слоем была срезана кожа, на которой теперь алыми полосами виднелась забавная клоунская рожица. Однако девушка все еще оставалась жива, чему Васильевич не мог нарадоваться. Наконец, юноша достал из собственного кармана решающую небольшую, но острую иглу. Нащупав по памяти уже привычную пульсирующую сонную артерию и зажав ее между двумя пальцами, слегка сплющив, блондин резким движением протолкнул иглу точно в цель, ощущая, как она мигом погружается в чужую шею. Удивительно, насколько щадящая смерть — это после всех-то пережитых ужасов! Вскоре хватка совсем ослабла, а конечности окончательно упали на пол. Бездыханное тело было видно сразу — как минимум от груди, которая перестала вздыматься вовсе, и подавать любые попытки сделать глоток воздуха. Яновский почти ласково провёл рукой в окровавленной перчатке по чужим волосам, в последний раз взглянув в чужое лицо уже без былой улыбки.

***

— И не пытался отрицать правильность твоего освобождения, однако обязательно ли было делать это прямиком до выступления? — без особого осуждения сказал брюнет сквозь слабую улыбку. — Безусловно, ты волен и свободен в своих действиях. — В этом ли не был весь шарм? Я подумывал подвесить ее с помощью реквизитов и опустить на сцену во время представления, однако пришлось бы совершать слишком много лишней нервотрепки, чтобы избавиться от кишащего зала. — чуть приподнял подбородок юноша, замечая чужие одобрительные поглаживания. — Ты был великолепен. — коротко и по сути отозвался Михайлович, и губы его тонкие расплылись в удовлетворенном подобии улыбки. На бледном лице темноволосого мужчины ее увидеть можно было крайне редко, тем более на работе. В основном как раз после особенно прибыльных и удачных представлений, которые не обходились без горячо любимого им Николая, кто мог вывезти любой номер и преобразовать любую провальную ситуацию в особенное событие. Чудо, а не работник, коротко говоря. — Однако ты и сам это прекрасно знаешь. В следующий раз все же постарайся глядеть и на зрителей, а не в проход между гримеркой и сценой. Не сомневаюсь в важности моего надзора, разумеется. — Достоевский чуть сощурил глаза, произнося последние слова уже близь чужого уха, заставляя актера почувствовать табун мурашек на своей молочной коже. — Вы мой самый главный и верный зритель. Как я могу позволить себе не смотреть на вас в первую очередь? — почти промурлыкал юноша, поворачивая голову в попытках укрыться от чужого тембрально-приятного голоса. — Сегодня вы как-то рано, Фёдор Михайлович. Соскучились по моим кривляниям? Фёдор внезапно крутанул стул за спинку, заставляя белокурого оторваться от любования собственным отражением и поиском недостатков. Из пунцовых уст донесся вздох неожиданности, который происходил каждый раз, стоило брюнету проявить чуть больше инициативы, даже просто оперевшись обеими руками на подлокотники по обе стороны от чужих бедер. Мир в такие моменты сужался до одной единственной гримерки, ограничивающейся только ими двоими. — Твои вечные кривляния, — Достоевский чуть склонился, перекрывая поступление света на чужую и без того светлую фигуру. — Единственное, что оправдывает суммы, вложенные в этот балаган, устроенный только твоего развлечения ради. Считай, что пожаловал я за своим заслуженным гонораром. — руки Михайловича вдруг скользнули под чужой бордовый жилет, с особенным трепетом заморачиваясь с пуговицами. Безусловно, вся эта кукольная многослойная одежка смотрелась привлекательно и очаровывающе, но сейчас она заставляла брюнета совершать лишние пару действий. Ткань рубахи, как и жилета, вскоре спала с чужих плеч, оголяя веснушчатые россыпи и нездорово выпирающие ключицы. Вскоре Васильевич мог ощутить где-то недалеко от груди особенно нелащадный отпечаток чужих зубов, заставивший его не хило вздрогнуть, рефлекторно хватаясь за чужую макушку одной рукой. Создавалось ощущение, что одному только Достоевскому всегда было известно, куда нужно нажать, чтобы вырвать из шута несдержанный полустон. Отстранившись же, подушечкой больного пальца брюнет размазал багряную полосу по участку влажной кожи. — Ваш гонорар? Казалось мне, вы его уже получили. Все учреждение у ваших ног, как и работники. Эмилия, между прочем, и вокруг вас вертелась. — Николай возмущенно вскинул одну бровь, полностью игнорируя весьма ощутимый на деле факт того, что его так бесстыдно лишают одежды. — Однажды твои наряды не переживут еще одного вечера, ей-богу... — нервно пробормотал себе под нос Михайлович, сейчас особенно сосредоточенный над тем, чтобы освободить любовника от одежды как можно скорее. Пальцы периодически подводили, путаясь и ошибаясь раз за разом. Однако с каждым непопаданием напор, с которым пуговицы слетали с вырезов, только усиливался вновь. — Ни один статус и доход не сравнится с тем, что достается мне после всей этой клоунады на сцене. Ты понимаешь, что я имею в виду.  — Это вы слишком нетерпеливы для них. А мне говорите, что спешить нельзя. Как двулично и самонадеянно. — хмыкнул блондин, только теперь замечая, что из одежды на его теле остались только приспущенные боксеры да расстегнутая рубашка. Когда только Фёдор успел расправиться со всем этим, теперь мирно стягивая верхнюю одежду и с себя, чтобы не оставлять паяца обделенным. — Ну давайте уже, не томите. Вам известно, что я не люблю ждать. Достоевский всегда был особенно жесток и тщателен в плане прелюдий. Всегда они длились мучительно, непозволительно долго и каждый раз доводили Николая до границ собственного сознания еще раньше, чем тому удалось бы осознать и предпринять что-то. Сколько Васильевич помнил их особенную связь, каждый раз он кричал словно последняя сука-актриса дешевого порно. Единственное отличие приходилось разве что на его искренние, неподдельные, но оттого не менее театральные возгласы. Юноша всегда извивался под чужим весом, из-за чего и без того хрупким (однако в моменте несвойственно сильным) рукам брюнета приходилось твердо сжимать чужие рельефы, лишь бы тот не сошел с ума вовсе. Положение на кресле было весьма неудобным. Фёдор заметил это еще на этапе избавления от одежды и прочувствовал это еще больше, стоило взгляду полуприкрытых винных очей упасть на ближайший канделябр, стоявший на краю стола гримерки. Долго думать не пришлось: в ближайшие же мгновения Яновский был безбожно подхвачен за плечи и, пусть не без труда, подтолкнут таким чудным образом, чтобы опираться локтями на поверхность стола. Наверняка более постыдная и неудобная поза для шута, зато довольно привлекательная на вид в случае Михайловича. Вот и сейчас директор не сдержал удовлетворенной ухмылки, разглядывая змею позвоночника и выпирающие полосы лопаток. При таком тусклом, теплом освещении все изгибы чужого тела становились в глазах смотрящего очень уж мягкими и привлекательными. Достоевский чуть склонил голову вбок, какое-то время потратив просто на то, чтобы провести руками от боковых сторон ребер до самых тазовых костей, ощущая будто на себе, с каким удовольствием тело любовника прогибается в пояснице, так свободно и изящно поддаваясь на приятные манипуляции холодных подушечек пальцев. Чужие пальцы, еще недавно обернутые в приятную ткань темно-бордового цвета, теперь готовились цепляться за плоскую поверхность дубового стола, предполагая уже сейчас, что удержаться будет сложно. Предстояло довериться разве что чужим ледяным рукам и смекалке. Тем временем пришло время осуществлять свою недавнюю задумку. Руками дотянуться до подсвечника точно не вышло бы, отчего пришлось отстраниться, напоследок отвесив размашистый шлепок по чужому оголенному бедру, который сопровождался чужим удивленным вздохом. Сделав пару шагов к собственной цели, брюнет подхватил канделябр за рельефное металлическое основание, недолго разглядывая его в приглушенном свете собственного дрожащего пламени. Определенно, его милому актеру сегодня придется очень, очень много, пусть и недолго — наверняка тот утомился после долгого и упорного выступления. Все же не стоило и без того утомленного шута доводить сейчас до ручки, хотя Достоевский явно намеревался. С нескрываемым ехидством сощурив глаза, Михайлович вернулся на свое прежнее место, с ходу чуть склоняя канделябр в руке, дабы пара капель воска упала точно на чужие лопатки, заставляя белокурого юношу мелко дернуться и поджать губы в кривой, язвительной улыбке, которая и без того была подрисована тонким, но ярким слоем грима на белоснежной основе. Веки разномастных глаз даже слегка дрогнули: это же надо до такого додуматься. Тем временем свечи опускались все ниже. С каждой новой каплей жжение на спине становилось все более ощутимым, ведь с каждым сантиметром высоты воск остывал попутно, теперь же не успев пролететь даже двух. Желтоватый воск ровными жемчужинами оставался на ровной спине, складываясь в известный только их создателю узор. Это точно не было невыносимо болезненно, однако пара сдавленных мычаний из Васильевича все же донеслась. Уже это можно было считать маленькой победой, не включая того, что ноги у блондина слабо подкосились, становясь ватными уже сейчас. Мучения для паяца длились недолго: от силы пару-тройку минут, но в моменте Яновскому они казались целой вечностью. Он чувствовал ужасающе-приятный контраст, сжигающий его до самого основания. Наконец послышался характерный стук, с которым Фёдор поставил канделябр на стол, позволяя измученной спине и бедрам Яновского оправиться от этого кошмара. Тем временем Николай сложил руки перед собой, утыкаясь в них лицом и уже наверняка зная, что будет дальше. Проблема для него заключалась еще и в том, что прямо перед лицом мельтешили косметические зеркала, смотреть на свое измученное выражение лица в которых не хотелось. Грим точно поплывет окончательно. Послышался донельзя знакомый звяк молнии брюк. Неужели уже решил начать, даже не отдав должное время подготовке? Васильевич не был бы этим удивлен ни на секунду — иного от Достоевского он сейчас и не ожидал. Насколько было ему известно, утром кто-то, кого Михайлович позволял себе звать своей «правой рукой», очень сильно облажался, и, должно быть, брюнет решил, что выместить стресс на избраннике — идея полноценная и хорошая. Однако вскоре все сомнения развеялись, стоило почувствовать на кольце мышц чужие невесомые прикосновения скользких пальцев. И когда только он успел найти бутылек смазки в этой полутьме, пока Яновский пребывал в своих раздумьях? В следующие пару мгновений указательный и средний легко толкнулись внутрь, без особой нежности вводя сразу до неприличия глубоко и много. В этот раз тот явно решил не морочиться с этим долго, раз погрузил пальцы по самое основание фаланг, выбивая из белокурого сдавленный полустон сквозь приоткрытые в немом вздохе губы. Радовало хотя бы то, что Михайлович пока не требует глядеть на себя в зеркало. Сомнений насчёт того, что вскоре это изменится, не было. Благо любовник позволяет смириться с мыслями и уже такими привычными ощущениями, каждый раз не менее дискомфортными поначалу. Какое-то короткое время Васильевичу понадобилось только на то, чтобы осознать, что чужие кончики пальцев теперь не проходятся по самой чувствительной точке, хотя Николай был полностью уверен, что Фёдор выучил ее примерное расположение еще в самый первый раз, выбивая последний воздух из легких. Пару раз раздвинув пальцы на манере ножниц, в ход пошел и третий, теперь почти незаметно после первых двух. Юноша в ответ только сдавленно промычал, чуть более выразительно прогибаясь в пояснице и поджимая пальцы на ногах против своей воли. Сказать, что Достоевскому такая картина приносила самое главное эстетическое удовольствие среди однотипных будней — это не сказать ровным счетом ничего. — Ей-богу, твои стоны звучат куда более выразительно и неподдельно, чем у любой самой порочной дамы. — почти с толикой нежности озвучил мысли вслух директор, ласково поглаживая свободной рукой чужое напряженное бедро. — Я бы сжег здесь все до пепла, лишь бы слышать, как с твоих губ срывается мое имя. Особенно таким приятным образом, да, Николай? Что думаешь? — почти издевательски прозвучал этот риторический вопрос, ведь Михайлович знал, что несмотря на переизбыток ощущений паяц определенно ответит и на него. — Вам никогда не приходила в голову мысль, что я могу и играться? Актер на сцене будет актером и в повседневной жизни, особенно когда дело касается меня. — последнее слово дрогнуло на последней гласной, когда пальцы внезапно резко вбились в комочек нервов, переходя на нещадно резкий темп. — И не отрицаю, тебе свойственно исполнять свою роль всегда, даже когда ты предельно честен. Это и есть твоя природа. — равнодушно выдал Фёдор, наконец вынимая пальцы под разочарованное подобие всхлипа со стороны принимающего. — Должно быть, я и люблю тебя за то, что ты никогда не перестанешь играть. Хотя, по правде говоря, глубокими ночами твой талант часто доходит своих вершин. И не скажешь, что твои мольбы и философия фальшивы. — с очевидным сарказмом произносит брюнет, теперь окончательно стягивая с себя белье, после чего размазывая щедрую долю лубриканта по уже давно твердой плоти, налившейся кровью. Не пришлось ждать особенно долго, принимая мучительное чувство пустоты внутри — сейчас Михайлович вошел одним плавным толчком, вырывая из уст актера уже неподдельные стоны. Пальцы почти безнадежно вцепились в поверхность дерева, царапая его так, словно пытаясь содрать тонкий слой лака на дубовом столе. Николай прикусил нижнюю губу, понимая, что начинает сползать уже сейчас, а держаться придется еще довольно долго. Еще дольше будет потом жаловаться шут на больную поясницу под тихий, беззвучный смех Достоевского в собственную ладонь. Теперь бледная рука легла на чужую поясницу, с силой сжимая мягкую плоть почти до красных пятен. Были бы они сейчас в более равноправной позе из разряда миссионерской — плечам Фёдора пришлось бы очень и очень несладко. Должно быть, Михайлович и просчитал это заранее, чем вызывал сейчас недовольство со стороны актера. Толчки шли своим хаотичным чередом, что было сейчас удивительно до вечно сдержанного и расчетливого Достоевского, который, сколько Гоголь помнил, всегда двигался равномерно, только под пик неминуемого удовольствия срываясь на более быстрый темп. Теперь же шлепки кожи о кожу раздавались по всему помещению совершенно хаотично, ровно так же сыпались и звонкие стоны Васильевича, которому держать их в себе стало совсем невыносимым. Все это сопровождалось болезненными отметинами на спине и плечах, оставленных редко, но метко.  Примерно на середине акта костлявые пальцы вдруг впились в белоснежные локоны, с силой оттягивая их наверх за тугую косу и заставляя юношу глядеть прямиком в отражение. Сколько бы белокурый не пытался отвернуть голову, все было тщетно. Как минимум потому, что вскоре подбородок и челюсть были перехвачены чужой проворной рукой, теперь не позволяя увертеться. Определенно, вечер обещал быть долгим, полным напускной театральности и насильно вызванной искренности, смешанной в неотъемлемой гуще с любовными возгласами и следами на теле.