паслен.

Когда среди почты — политических газет и цветастых рекламных буклетов — Донна видит запечатанный конверт со знакомым гербом, размеренное утро перестает быть рутинным. Она на секунду замирает, вертит конверт в руках, долго рассматривает сургучную печать, проводит по ней пальцем — холодная и шершавая. Внутри — письмо на качественной плотной бумаге с золотистой рамочкой по краям. Оно выглядит так же, как и прошлое, только тогда чернила были синие, а теперь — черные. Донна хмурит брови — большая редкость для нее — и пробегается глазами по тексту. Садится за стол и перечитывает его еще раз, уже внимательнее, цепляясь за каждое слово, выведенное идеальным каллиграфическим почерком с чуть заметным наклоном вправо: «Уважаемая Леди Беневиенто, Приглашаю Вас на благотворительный ужин в пользу центральной городской больницы, который состоится 5 октября в 19:00 в особняке Димитреску. Как Вы знаете, Миранда уже много лет поддерживает это учреждение, поэтому именно Ваше присутствие особенно важно для меня. Буду искренне рада видеть Вас в своем кругу. С уважением, Альсина Димитреску P.S. Миранда говорила мне о Вашей страсти к цветам, в этом году в нашем саду цветут замечательные георгины, приходите хотя бы ради них». К концу чтения Донна замечает, что не дышит. Она громко вдыхает и запрокидывает голову, прислоняясь затылком к стене. Воздух в комнате становится душным. Она знает о мероприятии, конечно: Миранда упоминала о нем в недавнем разговоре: «Помнишь Альсину? У нее скоро благотворительный вечер. Жаль, что я все еще в Лондоне». Донна тогда только хмыкнула — какое ей до этого дело? Миранда постоянно рассказывала ей о своих партнерах по бизнесу: кто женился или развелся, кто обанкротился, а кто вложил в ее компанию очередную крупную сумму. Донна лишь кивала в ответ. Ей не было интересно, она даже не всегда понимала, о чем идет речь, но была не против выслушать. А ответа Миранда никогда и не требовала. Но Донна не ожидала, что получит приглашение. Раньше ее часто звали на приемы, ужины, гала-вечера и аукционы, но Донна отказывалась. Всегда. Даже не думая. Постепенно приглашения почти перестали приходить, и тогда она, наконец, выдохнула. Ей надоело каждый раз чувствовать себя неловко, отвечая коротким «извините, не смогу». Если же ее куда-то и звали сейчас, то только через Миранду. Вскользь, в полной уверенности, что она не придет, а потом искренне удивлялись, если она таки появлялась. Молчаливая, вечно поправляющая платье, с длинной челкой, закрывающей половину лица. Дом Димитреску уже приглашал ее на свои мероприятия: в первый раз это был шумный гала-вечер в стиле «ревущие двадцатые» с джазом, жемчужными колье и платьями в пайетках, во второй раз, кажется, это был винный аукцион. Донна не появилась ни на одном, ни на другом. При одной только мысли о гала-вечере на сто пятьдесят человек — с громкой музыкой и неумолкающим смехом — у нее начинало тянуть виски. О винном аукционе и говорить нечего: что там делать человеку, который мало того, что не пьет, так еще и не разбирается в вине? Однако она не думала, что Леди Димитреску окажется такой настойчивой в своем желании увидеть ее. А самое главное — для чего? Поэтому сейчас в груди нарастало странное чувство: удивление, смешанное со смущением и чем-то еще, что Донна не смогла распознать. Она откладывает письмо, специально переворачивает его обратной стороной, чтобы не видеть текста, но взгляд не отводит. Сидит так какое-то время, почти не моргая, пока глаза не начинает щипать. — Нет, — говорит она одними губами, качая головой. — Я не могу. А затем добавляет, уже четко и слышно: — Простите. И ее голос разносится по пустому дому, отражаясь от стен.

***

В мастерской всегда было тихо. Она находилась под землей — в подвале, и звуки с улицы не могли сюда добраться. И в этой тишине пахло деревом, льняным маслом и пылью. В ней всегда царил беспорядок, но не хаотический, а упорядоченный в своей странной манере. Донна всегда знала, где и что у нее лежит, хоть и никогда не давала инструментам своего места. На стенах мастерской висели картины, купленные с аукционов или написанные Донной в особо тяжелые дни. По какой-то причине она могла заставить себя писать, только когда апатия накрывала ее особенно сильно. Обычно это были пейзажи или натюрморты, всегда в черно-белой гамме. Ровно посередине, точно в сердце мастерской стоял огромный дубовый стол, настолько старый, что Донна даже не могла вспомнить, откуда он у нее. За ним она проводила большую часть жизни — от пяти до пятнадцати часов в сутки. Именно он был ее единственным жизненным спутником, а иногда и единственной мотивацией вставать по утрам. Его размеры позволяли разместить все инструменты, необходимые для работы кукольницы. В стеклянных банках стояли кисти всевозможных размеров: от больших и широких до тех, которые были толщиной в один волос — все из натурального ворса. Рядом лежали выжатые до последнего тюбики акрила и куски — а иногда и целые рулоны — наждачной бумаги всевозможной зернистости. В центре слова прижимались друг к другу заготовки кукольных частей тел: руки, ноги, головы и туловища с поражающей степенью детализации. Самым странным объектом мастерской было старое немецкое пианино, стоящее в углу. Донна давно не играла — с детства, но иногда, проходя мимо, не могла удержаться и нажимала пару клавиш, или даже играла простенькую гамму. Раньше оно стояло в холле, но когда на его привычное место появился новый претендент — большой книжный шкаф до потолка, пианино, скрипя от грусти, переехало в мастерскую. И во всем этом упорядоченном беспорядке, среди разномастных кусков дерева — от липы до ольхи, начатых когда-то давно, но незаконченных кукол, обрывков ткани и кучи эскизов проходила работа Донны. Каждый день. Практически без исключений. Она сидит в мастерской в старой черной рубашке, заляпанной пятнами клея и краски, отстирать которые уже невозможно. Да и зачем, если завтра появятся новые — она всегда вытирает руки об одежду, забывая о лежащем на столе полотенце. Ее волосы как обычно убраны в небрежный пучок на затылке, только прядь челки, закрывающей шрам, вечно лезет в глаза, и она то и дело откидывает ее в сторону, мотая головой. Чашка чая, уже давно остывшего, стоит на краю стола. Донна забыла о нем, слишком увлекшись работой. Очередная кукла почти готова, остается только расписать лицо. Это любимая часть ее работы, в которую она всегда погружается полностью — с удовольствием и предвкушением. Если сам процесс изготовления куклы каждый раз был довольно однообразным — аккуратно вырезать детали, чтобы древесина не треснула, ошкурить их до идеально гладкого состояния, покрыть лаком строго в два слоя и затем соединить все воедино, то роспись была исключительно творческим процессом. Конечно, иногда у заказчика были определенные требования или пожелания по поводу лица куклы, но решающее слово всегда оставалось за ней — в этом аспекте с ней не спорили. Когда звонит телефон, Донна вздрагивает. Неожиданный громкий звук выбил ее из погружения в работу, кисть в руке дрогнула, линия вышла неправильной. Не кривой, не неровной, а именно неправильной — не такой как она хотела. Донна быстро стирает краску растворителем. Придется начинать сначала, потому что глаза — это самое важное, их нельзя испортить. Она смотрит на экран, хотя и без этого знает, кто ей звонит — Миранда, больше некому. Донна уже догадывается, о чем будет их разговор. Приемная мать редко звонит просто так. — Тебе пришло приглашение? — без приветствия, без дежурного вопроса о делах, Миранда сразу переходит к делу — привычка, отработанная многолетним опытом в фармацевтическом бизнесе. — Еще утром, — на том конце тишина, Миранда очевидно ждет продолжения. — Я не поеду. — Донна, — она вздыхает, — тебе нужно пойти. Там будет всего тридцать человек, не больше. Тридцать человек. Для Миранды тридцать человек — ничто. Это наверняка даже меньше, чем количество людей, с которыми она общается за день. Для Донны же тридцать человек — это издевательство, пытка и ад. Чужие взгляды, разговоры, вопросы. От одной только мысли об этом ей уже хочется запереться в своем бункере на все засовы. Миранда, конечно, знает об этом, но это не мешает ей стоять на своем. Она не раз пыталась «вывести Донну в люди», аргументируя это тем, что единственная наследница рода Беневиенто должна хоть иногда давать о себе знать, но ее попытки редко заканчивались успехом. Донна или отказывалась выходить из машины и сидела в ней три часа в ожидании Миранды, пока водитель курил и изредка косился на нее, или весь вечер стояла за ее спиной, молча глядя в пол. В последний раз у Донны вовсе случилась паническая атака, когда Миранда оставила ее одну на пятнадцать минут. Полчаса Донна провела в кабинке туалета, сидя на холодном кафеле и считая каждый вдох и выдох, приложив руку к груди. И когда она вышла босиком, держа туфли в руках, потому что колени тряслись, и она боялась упасть, на нее смотрели как на идиотку. А Миранда, поджав губы, сделала глубокий вдох, выдала тихое «прошу прощения» с фирменной улыбкой и увела ее под локоть, как нашкодившего ребенка. Донна привыкла к тому, что для всех она — странная дочь успешной и влиятельной женщины, которая вместо того чтобы вести какой-нибудь бизнес или, раз уж на то пошло, бездумно растрачивать родовые деньги, все свое время проводит в мастерской, делает кукол для частных коллекций и практически никогда не появляется на публике. Не пользоваться возможностями ее положения, ее фамилии — это нетипично, почти абсурдно, просто глупо. Донна знала, что о ней думают, не потому, что слышала разговоры о себе за спиной — такое все-таки не принято, а потому, что видела жалостливые взгляды в свою сторону, будто она уличная кошка, случайно забредшая на банкет, слышала вопросы, которые задают о ней Миранде. Иногда осторожные, а иногда и совсем бестактные: про шрам, про родителей, про ее психическое здоровье. — Если бы я могла приехать, то пошла бы с тобой. Она отрывает взгляд от куклы, наклоняет голову, смотрит на лежащий на столе айфон с побитым в углу экраном и прикусывает щеку — детская привычка, от которой она так и не смогла отучиться. Вспоминает, что в прошлый раз она вообще не ответила на письмо — даже отказом. Но Миранде об этом лучше не знать. — Ты стала лучше себя чувствовать, ты чаще выходишь из дома, — голос звучит так, будто она перечисляет высочайшие заслуги. — Не думаешь, что ужин может стать следующим шагом? Донна не думает. Слишком рано задумываться о таком, когда простое «добрый день» только недавно стало для нее чуть ли не подвигом. Но все же признает, что Миранда права: она действительно стала чувствовать себя лучше последние полгода. Все дело в антидепрессантах, которые она, наконец, начала принимать. Донна не хотела, сопротивлялась до последнего, но поддалась, хотя внутри все говорило «Антидепрессанты — это не таблетки, это черта под диагнозом, это галочка напротив "больная"». Она засовывает руку в карман, трогает блистер. Он всегда с ней, даже в мастерской. Донна кусает губы, откидывается на стуле, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. И в голове вдруг мелькает догадка. — Это ведь ты попросила ее? Позвать меня, — голос отчаянно пытается задрожать, но она говорит уверенно — настолько, насколько может. Миранда молчит, Донна слышит только ее дыхание. И ее молчание — лучший ответ. Это было так очевидно с самого начала, что Донна даже удивляется, как она не поняла этого сразу. — Да, — признается Миранда, — но в свою защиту скажу, что Альсине самой интересно познакомиться с тобой ближе. Я просто дала ей… толчок. Назовем это так. — Зачем ей знакомиться со мной? — Ты во всем ищешь подтекст? — она усмехается. — Не у всех вещей есть причина, Донна. Хотя бы просто подумай над тем, чтобы пойти. У тебя еще есть время, — слышно, как Миранда стучит ногтями по столу. — И, кстати, у Альсины есть небольшая коллекция старинных кукол. Может, некоторые из них нуждаются в реставрации, ты могла бы этим заняться. Донна поднимает брови то ли из-за удивления, то ли из-за внезапно нахлынувшего интереса. Миранда знает, как ее заинтересовать. Спустя несколько секунд она отвечает шепотом: — Хорошо. Я подумаю. — Отлично. Если ты все же решишься — на что я очень надеюсь — я попрошу Альсину присмотреть за тобой, — она сбрасывает звонок, не прощаясь. Но Донна не обижается — для Миранды такое в порядке вещей. Она вздыхает, проводя ладонью по лицу. Ей не пять лет, ей не нужен присмотр, ей нужно закончить куклу для заказчика, которую он ждет уже второй месяц, а не чопорный старомодный прием в особняке у одной из самых богатых женщин страны. Она даже не может вспомнить, когда в последний раз видела Альсину. Десять лет назад? Больше? Но кому это интересно. Минут двадцать она сидит и смотрит на телефон, экран которого уже давно потух, а в голове в это время борются страх и интерес. Силы, очевидно, неравные, и Донна не знает, на какую сторону встать: на давно знакомую и привычную или, может, пора сменить позицию? И она удивляется сама себе, когда понимает, что интерес таки берет верх — совсем чуть-чуть, но все же. Сразу же начинает уверять себя, что должна согласиться. Обязана пойти, пока не передумала, пока у нее еще есть шанс. И тот факт, что Леди Димитреску — подруга Миранды, оказывается как нельзя кстати, потому что будь это кто-то другой, Донна бы точно ответила окончательное «нет». И она принимает вызов, данный самой себе. Не ради Миранды и уж тем более не ради Дома Димитреску, а ради себя. Ради той Донны, которая еще не до конца растоптана бесконечными страхами. По крайней мере, ей очень хочется верить, что она все еще есть в ее голове. Она наконец допивает остывший чай, берет телефон и набирает сообщение: Я согласна. А затем сразу пишет следующее: Но если мне будет некомфортно, или кто-то спросит о моем лице — я уйду. Ответ приходит быстро: Молодец. Донна откладывает телефон и смотрит на куклу. Работу придется отложить на завтра — пальцы начали дрожать.

***

За три дня до приема в жизни Донны почти ничего не изменилось, если не считать постепенно нарастающего чувства тревоги. Оно не было редкостью, но на этот раз для него была причина. За годы она научилась с ним справляться и вывела для себя простое правило: чем больше работаешь, тем меньше мыслей лезет в голову. К вечеру тревога прошла, рассыпалась вместе с едва проникающим в поместье солнечным светом, переходя в обычную вечернюю усталость. За два дня она закрылась в мастерской на весь день с твердым намерением доделать куклу — не доделала. Руки снова дрожали, кисть выскальзывала из ладони, а привычная концентрация, которую Донна тренировала годами, исчезла. Простые выверенные движения казались чем-то непосильным, чуждым, будто она не провела за этим занятием почти пятнадцать лет. Она ходила по мастерской, вышагивая круги вокруг стола, рассматривала куклу со всевозможных ракурсов, склонив голову набок и пытаясь понять, что же в ней все-таки не так. Выпила три чашки мятного чая — обычно это помогало ей заземлиться, но сейчас не помогло. Тогда она решила, что начнет делать новую куклу, не на заказ, а для себя — хотя количество кукол, рассаженных по дому в неком подобии логики, уже перевалило за тридцать. Сначала все шло гладко, и Донна даже обрадовалась, но когда она выпиливала из куска дерева очередную деталь, рука соскользнула, и лезвие прошлось прямо по ладони. Стоя на кухне и прижимая полотенце к густо кровоточащей ране, она решила, что на сегодня хватит. И, наконец, за день до приема Донна не находила себе места, начиная с семи утра, хотя обычно она не вставала раньше девяти. Весь день она провела в саду, поливала цветы и рассматривала цветущие астры. А ночью Донна не могла уснуть, даже несмотря на то, что сильно вымоталась за день. Она уже несколько раз вставала, ходила по комнате, зачем-то считала листья на растущей перед окном вишне — сбилась после сто тридцать шестого, заново решила не начинать. Потом взялась за книгу, но читать не получалось, буквы не складывались в слова, а слова — в предложения, и Донна зависла на одной странице на пятнадцать минут. Так что теперь она просто лежала на спине, глядя в потолок и перебирая пальцами волосы. Где-то в четыре утра, когда первые лучи осеннего рассвета уже настойчиво упираются в шторы блэкаут, Донна сдается и окончательно бросает попытки заснуть. Еще раз вспоминает письмо — она перечитывала его каждый день, утром за завтраком, так что помнила текст наизусть. Было что-то забавное и по-своему трогательное в том, что Леди Димитреску писала приглашения сама. Каждому свои, с правильными словами и тоном. «В этом году в нашем саду цветут замечательные георгины». Интересно, какие они, думает Донна. Наверняка ярко-красные или бордовые, может, даже редкие черные. А может вообще двухцветные или в полоску? У Донны в саду тоже растут георгины, но в этом году они не цветут. Она не знает, почему. Зато цветут хризантемы — самые обычные, белые. Расползаются по саду единственным светлым пятном. Донна любит хризантемы: они росли дома, в Италии. Как их можно не любить? Вместе с мыслями о цветах в саду Димитреску приходит осознание: она действительно поедет на прием, впервые за долгое время и впервые в жизни одна, без Миранды, на которую она навесила ярлык защитницы. В голову сразу начинают приходить поводы отказаться от приема в последний момент. Заболела, много работы, что угодно: подошла бы любая причина. Донна не замечает, как в руке оказывается телефон, на котором уже открыт чат с Мирандой. Смотрит на сообщения, вчитывается в свои же слова, которые тогда казались ей такими уверенными. Хочется написать отчаянное «я не могу, прости», но палец застывает над экраном. Она ведь обещала. Донна скидывает одеяло и громко дышит, чувствуя как внезапная жара душит горло. — Перестань, — говорит она сама себе, когда мысли становятся невыносимыми. Донна встает с кровати. Голые ноги, уже привыкшие к теплу нагретой простыни, неприятно обдает сквозняком. Она окидывает взглядом темную спальню, и взгляд останавливается на Энджи, старой деревянной кукле, которую для нее сделал отец. Донна едва заметно улыбается и подходит ближе. Энджи всегда сидит на кресле напротив кровати, Донна часто разговаривает с ней вечерами, а в те дни, когда ей особенно тревожно, она берет ее с собой в кровать, учтиво укладывает ее на вторую половину, накрывая одеялом. С Энджи Донна спит без кошмаров. Она опускается перед ней на колени, наклоняется ближе и внимательно всматривается в стеклянные глаза, будто ждет, что кукла сможет ей чем-то помочь. Но Энджи молчит. Донна поднимает куклу и садится на кресло, укладывая ее к себе на колени. Разглаживает складки на платье. Оно необычное — свадебное. Донна так и не смогла понять, почему отец выбрал именно его. Она смотрит на белое кружево, потемневшее от времени, на расползающийся шов, который она забывает зашить уже который месяц. — Я не знаю, в чем пойти на прием, — признается Донна, разворачивая куклу лицом к себе. — Тебе повезло, ты всегда в одном и том же, — улыбается, — а мне придется выбирать. И ты будешь помогать. Тяжелые дверцы старого шкафа, который отец привез с их виллы в Тоскане, встречают ее едва слышным скрипом. Она не знает, будет ли на приеме какой-то определенный дресс-код, в письме ничего не было сказано по этому поводу, и это только усложняет выбор. У Донны много платьев, большую часть из них она сшила сама, что-то подарила Миранда, но все они были похожи. Только темных цветов — черные, темно-синие, бордовые, с закрытыми плечами и высоким воротом, длинные, некоторые в пол, некоторые до щиколотки и лишь одно до колена, но Донна носила его только летом, и то всего пару раз. Но одно платье сильно отличается от остальных: зеленое, с открытыми плечами и спиной, с длинным разрезом сбоку. Это старое платье родной матери, единственное, что осталось от нее. Но, несмотря на почтенный возраст, платье все еще выглядит отлично. Взгляд Донны останавливается именно на нем. Аккуратно, едва касаясь, она проводит по платью рукой, гладкий шелк в ответ приятно скользит под пальцами. Донна еще ни разу не надевала его, за столько лет она так и не нашла повода, но иногда она доставала платье из шкафа и примеряла его. Просто чтобы почувствовать, что она все еще Беневиенто. — Может, когда-нибудь… но не сейчас, — вслух говорит она и достает из шкафа обычное черное платье.